Tagged: Музыка

Днесь

IMG_4023Поскольку недавно перенёс пустячную, но требующую аккуратной реабилитации операцию, сижу, в основном, дома. В таких обстоятельствах полезно слушать, как затачивается карандаш в полуавтоматической точилке: хррррр! – до остроты, и снова можно марать в блокноте и чиркать в книжках. Лелеять собственное безответственное поведение, брать пример с кота. Но ведь наступила уже весна, и есть другие занятия, способствующие скорому выздоровлению.

Вот, например, можно начать засовывать свою коллекцию пластинок в Discogs. С удивлением обнаружил, что у меня есть несколько винилов, не представленных в их огромнейшей базе данных. Например, The Goodman Touch, понятное дело, папаши Бенни Гудмена, от редкого австралийского лейбла Swaggie Records, 1977 года выпуска. В базе нет ни оригинала, ни переиздания. Хотя у них даже «Мелодия» представлена почти полностью. Пластинки Рижского завода грампластинок, кстати, очень даже хорошего качества были, только вот слушать было не на чем, во всяком случае, мне. Помню, была у меня в те времена Ригонда, ой, было же времечко. А теперь я просто красивый и умный.

Кстати, обнаружил давно не слушанные пластинки, спрятавшиеся между сестричками. Дивные дела! У меня не такая большая коллекция, чтобы они могли так хорошо прятаться. Вот эту красавицу, к примеру, я точно пару лет не видел. Я себе это так представляю. Говорит, например, молодящаяся «In A Mellotone» соседке: мол, в прошлом годе этот косорукий сначала выпил на три пальца крепкого, а потом меня лапал, и иглой неаккуратно между канавок тыкал, и даже вдвоём с каким-то белобрысым меня пользовали. Вон, даже поцарапали. Спрячусь-ка я от греха подальше. Пусть эти, как их, айтюнсы, слушают.

Кстати, в данном конкретном случае это она зря. Для начала, эти самые айтюнсы тоже вещь, просто там другое удовольствие. И потом, я точно знаю, что у неё не первый. Ибо куплена была в Сан-Франциско года четыре назад, в одном из этих маленьких музыкальных магазинчиков. А родилась в 1959, и с тех пор не переиздавалась ни разу, насколько я знаю. Так что, дорогая, ты у меня уже запланирована на завтра.

Ох уж эта музыка, ох уж этот джаз. Раздолбаи, отщепенцы, и нас за собой тянут. Вместо того, чтобы сосредоточиться этим вечером на чём-то серьёзном, слушаю «Undercurrent» Билла Эванса и регистрирую пластинки в базе данных. Куда катится мир…

 

 

 

IMG_4024

Звуковое разнообразие осенью

IMG_3335С моим воображаемым собеседником Никитой Борисовичем Вайнштейном мы вытянули с одной из полок (правая часть, «Всякое вразнобой») пять случайных пластинок. Попались в мохнатые лапки:

  1. Мирей Матье, «Любовь и жизнь», стерео, Мелодия, 1979
  2. Music from 25 years of Royal Occasions, «The Queen’s Silver Jubilee», stereo, Chappeli’s Recording Studios, London, W1, 1976
  3. Alberts Nicholas, «!Alberts! Blues», stereo, Supraphon, Prague, 1972
  4. Лэнгстон Хьюз, «Черные блюзы», стерео, Михаил Казаков, Мелодия, 1977
  5. Оркестр Поля Мориа, «Бабье Лето», стерео, Мелодия, 1983

Сидим, слушаем. Осень, понимаете ли.

Ernie Watts

Фотография из Wikipedia
Ernie Watts, фото из Wikipedia

Вот что написано у меня в дневнике. Цитирую близко к тексту. 

В Риге — Эрни Уоттс. Просто не верится.

Он родился в далёком 1945 году. Мой любимый период в джазе — до 1963. То есть — молодой он еще по моим меркам, Эрни. Зато — живой. Живая легенда. Два «Грэмми». Джазовый музыкант. Еще — ритм-и-блюзовый. Кроме того, если кто не знает — актёр кино: сыграл самого себя в «Let’s Spend the Night Together».

Концертный зал «Дзинтари». На сцене — классический джазовый квартет: клавиши, бас, ударные. И чернёный с золотом тенор-саксофон. Эрни Уоттс, дамы и господа.

Он божественно играет. В манере есть что-то от Стэнли Гетца – возможно, та же хрустальная чистота звука. При этом стиль абсолютно свой, не похожий ни на что. То, что музыкант может извлечь из своего инструмента, поражает воображение, поскольку находится за его гранью, в разделе забытых еще с детства волшебных явлений.

Пальцы порхают легко, и становится ясно, что Уоттс на самом деле касается каких-то небесных клавиш . Возникает стойкое ощущение, что звук льётся отдельно от инструмента. Стекает с хрустальных небес потоками — разными: тонкими, широкими, мягкими и звонкими, гармонично сливающимися друг с другом и словно насмехающимися над самим понятием гармонии. Рублёные стаккато сменяются нежнейшим глиссандированием. Музыка то заполняет всё пространство, до отдалённых звезд, то схлопывается в точку на самом кончике мундштука саксофона. Зал замирает, и снова взрывается аплодисментами.

Квартет шикарен. Бас играет в классической сильной манере, мощно, словно на свете не существует звукоснимателей, но, на мой вкус, немного неряшливо, и словно сам по себе. То и дело срывается на откровенную отсебятину, но, словно опомнившись, вновь возвращается в строй. Клавиши, напротив того – продолжение саксофона, его нежнейшая приправа. Перкуссионист свингует так, словно его сердце бьётся, синкопируя собственный рисунок ударов. Рвёт и вновь сшивает ритм. Не перебивает, не доминирует — но, по знаку Уоттса, вдруг взрывается волшебной импровизацией.

Полтора часа чистого джаза.

Дюк и утренняя гимнастика

Поставил с утра «Piano in the ForegroundPiano in the Foreground» Дюка Эллингтона, и осознал, что первую вещь с диска вполне могли крутить в советское время для утренней зарядки. Название тоже соответствующее: «I Can’t Get Started». Решил: раз такие ассоциации, надо тут же размяться. Чего я жду, в самом деле? Пока фашисты нападут?

Достал коврик. Вместо привычного ориентального музыкального сопровождения из колонок струился словно бы марш, лёгкий, танцевальный,  к тому же с воздушным, почти незаметным свингом. В сонном мозгу звучало:

Приготовьтесь к выполнению упражнений утренней гимнастики.
Ноги вместе, спина прямая, плечи немного разверните. На месте шаго-о-о-м — марш! Раз-два! Раз-два! Выше колени, товарищи!
На месте-е-е — стой!
Ноги на ширине плеч, начинаем наклоны вперёд!

Вместо привычной утренней разминки ноги-руки стали выполнять что-то древнее, уходящее в прошлое, бессмысленное, социалистическое и от этого, наверное, вредное. Комната поплыла перед глазами.

Я увидел: вместо дивана и японского чайного столика стоит древний дубовый монстр на рублёных ногах, а на нём, на белой вышитой салфетке — синяя стеклянная сахарница с мельхиоровым ободком.  С потолка свисает рогатая пыльная люстра, и от неё по заклеенной ветхими обоями стене тянется провод к чёрному эбонитовому выключателю. На крашенных коричневым половых досках косые лучи утреннего солнца обнаруживают пыль. За спиной, на комоде — я знаю — утвердился чёрно-белый телевизор «Весна 302». Из него доносится:

…Выпрямиться, выдох, наклон, вдох… Выдох — вдох… Достаточно. Следующее упражнение — опускание на одно колено…

Предметы в комнате больше, чем я ожидаю. Стол мне по подбородок, кресло упокоилось у стены на веки вечные. В воздухе — запах сигарет «Прима», доносящийся из длиннющего, как улица, коридора, по которому я еще вчера ездил на велосипеде. На диване спит дедушка. Я растягиваю мышцы и связки, наклоняюсь ниже. Гибкость в сорок два года не та, что у пятилетнего эгоистичного мальчишки. Раз-два. Раз-два. Суставы чуть похрустывают. Переверну-ка я, пожалуй, пластинку. Сторона «Б» начинается с «Summertime». Пора в настоящее.

Я смотрю на свою High-End вертушку, и с удивлением обнаруживаю, что переизданный в 2012 году винил крутится на — я и забыл, как она выглядит! — радиоле «Ригонда».

Rigonda

Немного музыки

Дошли руки: оцифровываю свою небольшую джазовую коллекцию. Загоняю в iTunes. Некоторое количество дисков теперь никогда не поцарапается. Сейчас превращается в бессмертное цифровое облако Рей Чарлез, на очереди Билли Холидей и Джон Ли Хукер. Только что закончил с Майлзом Девисом.

Иногда наведение порядка доставляет странное удовольствие.

Фотография из альбома Майлза Дейвиса «Nefertiti», 1967