Tagged: яхтинг

В четверг после заката

Когда-то, еще в дохристианские времена, Тáара подвизался у прибалтов богом грома. Если верить Генриху Латвийскому, он «родился на горе в красивой роще», почитал четверг, был хорош собой, и еще в 13 веке помогал местным в их многотрудной борьбе с крестоносцами. Четверг был у поклонников Тáара чем-то вроде еврейской субботы. Работы в этот день не поощрялись, зато приветствовались возлияния и танцы в лесной чаще.

Как-то раз в четверг я взял на работе отгул, но вместо танцев мы с женой отдали швартовы и ушли в грозовую ночь. План был такой: на север через Рижский залив, оставив остров Рухну с его мелями по правому борту, чтобы к полудню отшвартоваться в Кюрессааре, уже на острове Сааремаа, и встретить там «День моря», отдав должное упомянутым выше возлияниям.

Мы спустились под парусами вниз по реке, прошли морские ворота, приёмный буй, оставили за собой корабли, стоящие на якорях в ожидании лоцманов, потом за горизонтом скрылись почти все навигационные огни Рижского порта, и тут окончательно стемнело. Ветер зашёл и скис. «Мета» убрала стаксель и завела мотор. Дизельный движок тихонько урчал, форштевень разрезал почти чёрную воду, но дождя не было.

И тут великий Тáара, глава финно-балтийского языческого пантеона, решил развлечься. Он потянулся, расправил плечи, немного раздвинул тёмно-серые облака на черном небе и взял в руки бичи. Он хлестал сумрачный бархат беззвучными электрическими бичами, а потом довольно рокотал — то вдалеке, а то совсем близко. Иногда молнии били в воду в нескольких сотнях метров, уже с треском и шипением, и, почти одновременно — с резким оглушающим грохотом. Это было очень красиво и немного страшно: маленькая яхта в центре бескрайней небесной колыбели, а вокруг бешеная электрическая пляска, сменяющаяся тишиной, и снова удары молний, и опять тишина и темнота, и звон в ушах, и запах озона.

Так мы и шли на север, беседуя с богом.

Снова Пярну

Снова Пярну

Здесь много ос. Или что это за насекомые — с полосатым, вечно ищущим, острым брюшком, с острыми же бакенбардами, выдающимися вперёд на чёрно-жёлтой маске, под которой затаилась колючая обида? Они летают вокруг, они ползают по столу, они имеют виды на мой кофе. Только что рассвело, всё вокруг заляпано косым солнечным светом. Я сижу на палубе Меты, в кокпите, пью кофе и смотрю на удивительно гладкую поверхность воды.

Еще вчера дул сильный ветер, и акватория была измазана пенными полосами, покрыта короткими злыми волнами, трачеными зябкой рябью. Мы лихо отшвартовались к гостевому понтону под завывание и стоны. Кто ходил на парусной яхте, узна́ет эти звуки из тысячи других: так свистят и бьются порывы осеннего ветра в снастях стоящих в порту судов. Уставшие после ночного перехода, мы сразу завалились спать.

И вот странное дело: звуки ветра, которые должны были мешать заснуть,  складывались в колыбельную. В колыбельной были примерно такие слова: ты в порту, лодка привязана, всё хорошо. Тебе не нужно прокладывать курс, распознавать огни в темноте и вслушиваться в паруса. Ты в порту, в безопасности, и можно перестать на какое-то время думать о том, что случится в следующий момент. Ты в порту, волны и ветер пока не властны над тобой. А что там воет и гудит — да мало ли что воет и гудит в этом мире? Это же не шрапнель над головой, не саблезубый тигр у пещеры и не толпа на площади, скандирующая: «огня, еще огня!» — а ты стоишь и молишься лишь о том, чтобы раньше времени не лопнули верёвки, пока не провалишься в рваную, чёрную тишину, чтобы потом проснуться уже в маленьком портовом городе, в старом его квартале, в тесной корчме, где официант затеплит свечу в медном подсвечнике и подаст ужин на двоих. Вино из несуразно больших бокалов перетечёт куда-то под сердце, согреет, замедлит время, уравняет разговор с молчанием. Здравствуй, русский город Пернов, алеманский Перноу, эстонский Пярну. Снова вижу тебя как во сне.

Потом, уже в другой вечности, на следующее утро, я умылся, сварил себе кофе и разместился в кокпите за раскладным столиком, разглядывая вот этих вот ос и отхлёбывая из дурацкой кружки с якорем. Вот он я, одетый в тонкие брюки и синий флис, сижу босой, подтянув под себя ноги, и размышляю о том, что всё меняется. Это хорошая, сложная тема для размышления с кружкой кофе. Всё меняется, понимаете?

Вот, скажем, Пярну. Сюда я и на яхте приходил, и на машине приезжал, и всё было каждый раз совершенно по-новому. Каждый раз городок словно подменяли, оставляли только людей, здания и этот странный запах, состоящий из вчерашних стремительных облаков и сегодняшней медленной сырости.

Как бы это объяснить? Вот, скажем, после долгого отсутствия зашёл я как-то в подъезд дома, где вырос в детстве. Смотрю по сторонам. От парадной к лестницам — я помню — раньше вёл большой коридор с выгнутым в романском стиле потолком, высокий, покрытый светло-салатовой кафельной плиткой времён Первой Республики. Огромный такой, светлый коридор. И тут меня накрывает приступ как бы клаустрофобии, потому что этот коридор из детства, этот сверкающий тоннель в прошлое, эта арка греческого собора на самом деле оказывается кротовой норой, дырой в никуда, чревоточиной без выхода. Потолок низкий, и я могу, но боюсь дотронуться до него рукой. Стены обступают меня, заглядывая в самую душу, тени облепляют, словно мокрые простыни, эхо собственных шагов бросается обратно в ноги, вяжет лодыжки, липнет к икрам.

Вы, конечно, скажете, это всё потому, что я вырос, но на самом деле из собственного опыта отлично знаете, что не это — настоящая причина. Всё дело в том, что мы живём в относительном мире, где всё зависит от наблюдателя. С точки зрения коридора я, конечно, вырос, но какая у коридора может быть точка зрения? А у меня точка зрения есть, и все органы чувств уверенно говорят о том, что именно коридор съёжился, сжался, превратился в узкий лаз для воспоминаний о неважном, и попробуйте доказать мне обратное, только разругаемся вдрызг и неделю не будем разговаривать.

Кофе закончился, наступило утро. Осы куда-то исчезли. Мир вокруг стал огромным, небо — высоким, а море — бескрайним. На берегу появилась пара с двумя маленькими детьми и стала устраиваться на пикник. Всё меняется — это, конечно, истина, с которой не поспоришь. Но ведь всё и повторяется, что придаёт изменениям смысл.

Всё повторяется. Всё повторяется.

Каждый раз.

Из истории создания яхты «Америка»

Насколько должна быть сильна вера в себя и свою страну, в яхтенного конструктора и удачу, чтобы на свет появилась вот такая переписка: 1

Письмо

15 ноября 1850 года

От: Уильяма Г. Брауна, владельца верфи Брауна
Для: Дж. Л. Шуйлера, уполномоченного Нью-Йоркского синдиката, созданного для финансирования строительства гоночной яхты для участия во всемирной выставке 1850 года в Лондоне

Милостивый государь!

Предлагаю построить для Вас яхту грузоподъёмностью не менее 140 тонн по таможенным мерам на следующих условиях.

Яхта будет изготовлена самым добротным по возможности образом, обшита медными листами, снабжена оснасткой и оборудована внутри каютами, кухней, столовой утварью, санитарной техникой и т.п. и будет полностью готова к мореплаванию. Выбор внутреннего оборудования яхты и меблировки предоставляются Вам. Выбор формы и конструкции корпуса яхты, её мачтовое и парусное вооружение предоставляются целиком мне, причём само собой разумеется, что яхта должна быть мореходным судном дальнего плавания, пригодным для навигации в океане. За готовое к плаванию и полностью оснащенное судно Вы уплатите мне 30 тысяч долларов на следующих условиях:

Готовое судно будет передано в распоряжение арбитра, господина Гамильтона Уилкеса, который по проведении в течении двадцати дней испытаний, какие он сочтёт нужными: решит, является ли яхта более быстроходной: чем любое другое судно в Соединённых Штатах:, которое будет состязаться с ним, или же не является таковой. Издержки, связанные с этими испытаниями: ложатся на Вас.

В случае, если арбитр решит, что яхта не является более быстроходной, чем любое другое судно, которое будет с ней состязаться, Вы полностью освобождаетесь от обязанности принять яхту и уплатить за неё. Больше того, аже если арбитр установит, что яхта более быстроходная, чем другие суда в Соединённых Штатах, Вам предоставляется право отправить яхту в Англию, записать её для участия в гонках против любого построенного там судна аналогичной величины, и, если яхта потерпит поражение, Вы вправе отказаться принять её. Все расходы по путешествию туда и обратно ложатся на Вас. Испытания быстроходности могут быть произведены в Англии любым способом, который Вы сочтете необходимым и изложите письменно.

Ответ

Милостивый государь!

Ваше предложение построить для меня яхту грузоподъемностью не менее 140 тонн по таможенным мерам за 30 тысяч долларов с уплатой на определенных условиях, изложенных в Вашем письме от 15 сего месяца, я довел до сведения нескольких моих друзей, интересующихся этим вопросом. Цена высокая, но, принимая во внимание благородный и спортивный характер Вашего предложения, испытания скорости и т. п., мы решили, что предложение такого рода отвергнуть нельзя. Я принимаю его, поэтому и прошу незамедлительно приступить к работе.

Ставлю только непременным условием, чтобы яхта была абсолютно готовой к испытаниям к 1 апреля будущего года.

В результате этой переписки была построена вот эта красавица:

Яхта "Америка" выигрывает международную гонку,

Яхта «Америка» выигрывает международную гонку, художник Fitz Henry Lane, 1851. Холст, масло.

Путь к победе для «Америки» был тернист — заносчивость американцев и консервативность британцев долго не позволяли осуществить гонки по взаимно приемлемым правилам. Но именно благодаря этой яхте до нас дошёл диалог между королевой Викторией и лейтенантом, командовавшим её судном:

— Вы видите яхты, лейтенант?
— Так точно, Ваше Величество.
— Которая идёт первой?
— «Америка».
— А которая второй?
— Второй нет, Ваше Величество. 2

Яхта выиграла кубок, который стал разыгрываться как переходящий приз в одной из самых престижных яхтенных гонок мира. Тот самый, что называется теперь Кубком «Америки» — в честь великолепного благородного судна, впервые доказавшего всему миру, что с британскими яхтсменами (на тот момент непобедимыми) можно и нужно соперничать.

Кубок «Америки»

Кубок «Америки»

Примечания:

  1. W.T.Lawson, M.W.Thompson. The Lawson History of America’s Cup. Boston, 1902, pp. 5-6
    Перевод по книге Влодзимежа Гловацкого «Увлекательный мир парусов». Москва, «Прогресс» 1981
  2. W.T.Lawson, M.W.Thompson. The Lawson History of America’s Cup. Boston, 1902, pp. 28

All is lost

Screen Shot 2013-12-02 at 20.09.36

У нормального яхтсмена есть несколько фобий. Большинство из них специфические, и нормальному землежителю непонятные. Оказаться в шторм близко к подветренному берегу. Упасть за борт ночью. Утопить в Ла-Манше Альманах за этот год. Ну что за фобии! — скажет нормальный человек — то ли дело, пауки там или змеи. Соглашусь сразу. И змеи, и монстры в шкафу — штуки серьёзные. Но вот вам еще вариант.

Есть такой ночной кошмар яхтсмена: получить пробоину плавающим грузовым контейнером. Как известно, контейнеры попадают в море с сухогрузов — недостаточно закреплённые, ссыпаются в тяжёлые шторма или при посадке на мель. Например, так:

А то можно потерять и что поинтереснее:

Некоторые грузы тонут сразу. Некоторые остаются на плаву. Может случиться, что они, притопленные, невидимые, почти вровень с поверхностью воды, сдрейфуют под вашу лодку. Удар о такую штуковину при определённых обстоятельствах может открыть в борту пробоину, которая заставит вас бороться за живучесть.

Вероятность такого события исчезающе мала, точнее, близка к нулю, но есть одно «но». Вы ничего не можете поделать, чтобы избежать этого риска ночью. Засыпаете, стараясь не думать об этом. Спите, и вас это не беспокоит. В общем, такая фобия. Считается, что контейнеры-невидимки ответственны за часть пропавших без вести малых судов.

Эту идею обыгрывает Джей Си Чендор в только что показанном в Каннах фильме «All is lost». На русский название перевели странно — «Пусть не угаснет надежда». Я пока не видел, но Роберт Рэдфорт — очень хороший актёр, так что, полагаю, можно ожидать очень интересного тематического кино, несмотря на  яхтенную специфику.

Трейлер:

На запад с попутным ветром

Катамаран «Дарья», ЛондонПосле заката ветер поменял направление и Дашку развернуло на якоре. Всю ночь она, как грустная корова, переходила с места на место, позвякивая цепью и словно бы вздыхая. Проснувшись, мы оказались чуть ближе к берегу, да ещё в компании двух незнакомых лодок, но на почтительном от них расстоянии. Пеленги не поменялись, якорная сигнализация молчала, всё было безопасно. Просто Дашке захотелось немножко потоптаться под яркими южными звездами, не нарушая приличий.

Узкая бухта среди скал открывалась на север, и утренний бриз гонял рябь по тёмной воде. Было видно, как на берегу прыгают козы, а на маленьком песчаном пляже угадывалась палатка, романтическое прибежище чьей-то томной утренней усталости. Небо было стылым и рдяным. Я решил искупаться, сплавать до грота, видневшегося в двух сотнях метров.

В гроте гулко шлёпали волны, пахло псиной и сыростью. Плоский замшелый камень перекрывал вход в пещеру, и вода то и дело перекатывалась через него в небольшой внутренний бассейн. Ниша казалась обитаемой, высокий свод терялся в темноте. Может быть, здесь живут летучие мыши, откуда еще может взяться этот запах?

Я уселся на камень, обхватив руками лодыжки; громко зацакал языком, слушая ответное эхо. Мышки-мышки, где ваш дом? А может, и не мыши вовсе, а летучие собаки, как в Малайзии. Большие, рыжие, с нежными кожаными крыльями и умными острыми мордочками. Или даже не летучие собаки, а самые что ни на есть земные, какая-нибудь одичалая стая обыкновенных серых дворняг. Грязных, мокрых, с поджатыми хвостами. Пахнущих, ясное дело, псиной. Псиной и страхом. Мне стало зябко, я потёр плечи, несколько раз глубоко вдохнул и аккуратно скользнул в воду. Неспешно гребя обратно, обратил внимание, что по правой стороне бухты идёт опасная мель, подводная каменная грядка, не отмеченная на карте. Дашка, конечно, катамаран, а значит имеет маленькую осадку, но даже ей было бы здесь страшновато. Ноги невольно поджались, я словно боялся зацепить камни несуществующим килем.

Смотри-ка, а ведь Дарья отсюда кажется даже элегантной, толстушка, хотя обычно я не вижу красоты в обводах тяжёлого круизного катамарана. Два поплавка, мачта с убранными парусами, немного уродливый горб рубки. А издалека, с воды, поди ж ты — почти красавица. Наверное, и бревно в определённых обстоятельствах покажется изящной яхтой, стоит лишь прикрепить к нему мачту и оснастить парусами.

Вот и трап, свисающий с кормы. Пока я купался, кто-то из экипажа — скорее всего, Марина — уже проснулся, на плите обнаружился горячий кофейник. Переодевшись, я уединился в кают-компании с чашкой кофе, прогнозом погоды на сегодня и лоцией Балеарских островов. Время планировать переход.

Весь северный берег Майорки — высокие скалистые обрывы, изрезанные заливчиками, бухточками, пещерами и пещерками. В тихую погоду почти везде можно встать на якоре, если соблюдать осторожность, заходя крадучись и всё время следя за глубиной. Карты и лоции не заменяют в этих водах доброго вперёдсмотрящего на носу лодки. В самом центре уютной бухты вполне может обнаружиться подводный камень, словно гнилой зуб в улыбке столетнего старика. Рельеф дна кое-где у берега отмечен очень приблизительно, будто по рассказам очевидцев.

Места здесь живописные, почти дикие. После туристических анклавов — практически рай. Тут нет крикливых людей, нет размалёванных экскурсионных автобусов, палаток с безделушками, нет районов, сплошь состоящих из ночных клубов, прибежищ некрасивых европейских женщин, одетых шлюхами, и вечно похмельных мужин со слепыми сердцами, пьяни, швали, кислотников и кумарщиков, нет тесноты жарких пыльных улочек, выстроенных из сараев, переделанных в ночные заведения, нет сияющих вывесок, пахучих переулков, грохочущих ночей, первой выпивки за полцены, неизбывного звона в ушах, сигаретного дыма клубами, дешёвой пудры на потных лицах, белков глаз, мертвенных в неоновом свете, нет этой обильной пены, стекающийся сюда из всех уголков Европы, нет этой коросты, скрывающей историю земли, стирающей её цвет, заглушающей её голос.

На севере Майорки всё по-другому. Здесь только море, и скалистый берег, и птицы, словно меняющиеся на лету иероглифы в розовом утреннем небе. Наверное, именно из-за этого дурацкого контраста мне впервые не хочется вести в поездке дневник. Странное ощущение. Как я буду писать обещанную статью о Балеарах, и буду ли — совершенно непонятно. Темна вода во облацех. Ну да бог с ним.

Я взял в руки линейку, карандаш и склонился над картой, старательно вычерчивая план перехода. На запад с попутным ветром, дорогие мои. Только так — на запад с попутным ветром.

Север Майорки

 

Коралл

Капитан «Коралла» Рами Лейбович

Капитан «Коралла» Рами Лейбович

У моего учителя по парусному спорту Рами есть яхта. Яхта называется «Коралл». Заложена в 1947 году, а спущена на воду в 1953, классический йол, красивейшая деревянная лодка. Знаете, что такое деревянная лодка, построенная в первой половине прошлого века людьми, которые это умели и любили? Чистая квинтэссенция красоты обводов, мореходных качеств и морской традиции. Там длинная история: кто выжил после войны, построили яхту. Я расскажу как-нибудь и о лодке, и о её владельце, о кругосветной гонке и многом другом. Я очень люблю эту лодку. Она научила меня очень многому, она и её капитан. Сделаю-ка я ему и «Кораллу» маленькую рекламу.

Если вы живёте в Латвии или здесь проездом, и вам вдруг захочется провести свободное время так, как давно мечтали, а именно покататься на парусной яхте — наберите телефон Рами и сошлитесь на меня. Вы отдохнёте душой (море — оно как раз для этого), вспомните, что такое настоящая романтика, а заодно сделаете очень хорошее дело — поможете капитану оплатить стоянку и зимние свои работы по подготовке к сезону.

Вот телефон:

+371 2 9804302, Рами Лейбович

Коралл на стоянке

Коралл на стоянке

Рига начала 20 века: цитата и три картинки

Книга англичанина К.А. Коулса «Под парусом в шторм», настольная библия каждого яхтсмена, известна многим. На первой же странице читаем:

В 1925 г. мы с женой купили в Риге 12-тонный гафельный кеч, который переименовали в “Аннет II”. Это была тяжелая яхта скандинавского типа с острым носом и кормой, ее наибольшая длина составляла 9 м

Мы с женой совершили на “Аннет II” замечательное плавание: вышли из старинного порта Риги, дошли до островов Готланд и Эланд, Швеции и Дании, через Кильский канал прошли в Северное море и, повернув на запад, мимо Фризских островов достигли голландского порта Эймейден.

История яхтенного дела в Риге насчитывает почти два века. Здесь умели и любили ходить под парусом. Здесь строили замечательные мореходные лодки, с хищными корпусами скандинавского типа, прекрасно зарекомендовавшие себя на короткой и злой волне Балтийского моря. В 1879 году был основан Рижский яхтклуб, а в 1899 по проекту Вильгельма Неймана было построено его новое здание. Родственники одного из моих учителей, Рами Лейбовича, о котором я, может быть, как-нибудь расскажу подробнее, были профессиональными яхтенными гонщиками в тридцатых годах прошлого столетия. Прерванные советским временем традиции живы до сих пор.

А вот несколько иллюстраций из монографии «Rīga на почтовых открытках начала 20 века» 1:

Вход в Гагенсбергский залив. Открытка из издания «Rīga на почтовых открытках начала 20 века» (Inta Štamgute)
Вход в Гагенсбергский залив.
Напротив — здание Рижского яхтклуба на южном окончании острова Кипенгольм или так называемом Малом Клюверсгольме. Справа — застройка Баластной Дамбы: здание с башенкой — Лифляндский яхтклуб (осн. 1895). На переднем плане — яхта и один из пяти построенных в 1884 году колёсных пароходов на пути из Гагенсберга на пристань Двинской набережной возле Старой Риги.

 

Колёсный пароход на пути в Гагенсберг
Колёсный пароход на пути в Гагенсберг.
Один из первых, построенных в 1884 году. Панорама Риги: башни Англиканской церкви, Домского собора и собора Святого Петра.

 

Рижская гавань. Вид из Задвинья.
Рижская гавань. Вид из Задвинья. На переднем плане — буксиры.

Примечания:

  1. Inta Štamgute, «Rīga на почтовых открытках начала 20 века», PUSE, 2000