Tagged: яхтинг

All is lost

Screen Shot 2013-12-02 at 20.09.36

У нормального яхтсмена есть несколько фобий. Большинство из них специфические, и нормальному землежителю непонятные. Оказаться в шторм близко к подветренному берегу. Упасть за борт ночью. Утопить в Ла-Манше Альманах за этот год. Ну что за фобии! — скажет нормальный человек — то ли дело, пауки там или змеи. Соглашусь сразу. И змеи, и монстры в шкафу — штуки серьёзные. Но вот вам еще вариант.

Есть такой ночной кошмар яхтсмена: получить пробоину плавающим грузовым контейнером. Как известно, контейнеры попадают в море с сухогрузов — недостаточно закреплённые, ссыпаются в тяжёлые шторма или при посадке на мель. Например, так:

А то можно потерять и что поинтереснее:

Некоторые грузы тонут сразу. Некоторые остаются на плаву. Может случиться, что они, притопленные, невидимые, почти вровень с поверхностью воды, сдрейфуют под вашу лодку. Удар о такую штуковину при определённых обстоятельствах может открыть в борту пробоину, которая заставит вас бороться за живучесть.

Вероятность такого события исчезающе мала, точнее, близка к нулю, но есть одно «но». Вы ничего не можете поделать, чтобы избежать этого риска ночью. Засыпаете, стараясь не думать об этом. Спите, и вас это не беспокоит. В общем, такая фобия. Считается, что контейнеры-невидимки ответственны за часть пропавших без вести малых судов.

Эту идею обыгрывает Джей Си Чендор в только что показанном в Каннах фильме «All is lost». На русский название перевели странно — «Пусть не угаснет надежда». Я пока не видел, но Роберт Рэдфорт — очень хороший актёр, так что, полагаю, можно ожидать очень интересного тематического кино, несмотря на  яхтенную специфику.

Трейлер:

На запад с попутным ветром

Катамаран «Дарья», ЛондонПосле заката ветер поменял направление и Дашку развернуло на якоре. Всю ночь она, как грустная корова, переходила с места на место, позвякивая цепью и словно бы вздыхая. Проснувшись, мы оказались чуть ближе к берегу, да ещё в компании двух незнакомых лодок, но на почтительном от них расстоянии. Пеленги не поменялись, якорная сигнализация молчала, всё было безопасно. Просто Дашке захотелось немножко потоптаться под яркими южными звездами, не нарушая приличий.

Узкая бухта среди скал открывалась на север, и утренний бриз гонял рябь по тёмной воде. Было видно, как на берегу прыгают козы, а на маленьком песчаном пляже угадывалась палатка, романтическое прибежище чьей-то томной утренней усталости. Небо было стылым и рдяным. Я решил искупаться, сплавать до грота, видневшегося в двух сотнях метров.

В гроте гулко шлёпали волны, пахло псиной и сыростью. Плоский замшелый камень перекрывал вход в пещеру, и вода то и дело перекатывалась через него в небольшой внутренний бассейн. Ниша казалась обитаемой, высокий свод терялся в темноте. Может быть, здесь живут летучие мыши, откуда еще может взяться этот запах?

Я уселся на камень, обхватив руками лодыжки; громко зацакал языком, слушая ответное эхо. Мышки-мышки, где ваш дом? А может, и не мыши вовсе, а летучие собаки, как в Малайзии. Большие, рыжие, с нежными кожаными крыльями и умными острыми мордочками. Или даже не летучие собаки, а самые что ни на есть земные, какая-нибудь одичалая стая обыкновенных серых дворняг. Грязных, мокрых, с поджатыми хвостами. Пахнущих, ясное дело, псиной. Псиной и страхом. Мне стало зябко, я потёр плечи, несколько раз глубоко вдохнул и аккуратно скользнул в воду. Неспешно гребя обратно, обратил внимание, что по правой стороне бухты идёт опасная мель, подводная каменная грядка, не отмеченная на карте. Дашка, конечно, катамаран, а значит имеет маленькую осадку, но даже ей было бы здесь страшновато. Ноги невольно поджались, я словно боялся зацепить камни несуществующим килем.

Смотри-ка, а ведь Дарья отсюда кажется даже элегантной, толстушка, хотя обычно я не вижу красоты в обводах тяжёлого круизного катамарана. Два поплавка, мачта с убранными парусами, немного уродливый горб рубки. А издалека, с воды, поди ж ты — почти красавица. Наверное, и бревно в определённых обстоятельствах покажется изящной яхтой, стоит лишь прикрепить к нему мачту и оснастить парусами.

Вот и трап, свисающий с кормы. Пока я купался, кто-то из экипажа — скорее всего, Марина — уже проснулся, на плите обнаружился горячий кофейник. Переодевшись, я уединился в кают-компании с чашкой кофе, прогнозом погоды на сегодня и лоцией Балеарских островов. Время планировать переход.

Весь северный берег Майорки — высокие скалистые обрывы, изрезанные заливчиками, бухточками, пещерами и пещерками. В тихую погоду почти везде можно встать на якоре, если соблюдать осторожность, заходя крадучись и всё время следя за глубиной. Карты и лоции не заменяют в этих водах доброго вперёдсмотрящего на носу лодки. В самом центре уютной бухты вполне может обнаружиться подводный камень, словно гнилой зуб в улыбке столетнего старика. Рельеф дна кое-где у берега отмечен очень приблизительно, будто по рассказам очевидцев.

Места здесь живописные, почти дикие. После туристических анклавов — практически рай. Тут нет крикливых людей, нет размалёванных экскурсионных автобусов, палаток с безделушками, нет районов, сплошь состоящих из ночных клубов, прибежищ некрасивых европейских женщин, одетых шлюхами, и вечно похмельных мужин со слепыми сердцами, пьяни, швали, кислотников и кумарщиков, нет тесноты жарких пыльных улочек, выстроенных из сараев, переделанных в ночные заведения, нет сияющих вывесок, пахучих переулков, грохочущих ночей, первой выпивки за полцены, неизбывного звона в ушах, сигаретного дыма клубами, дешёвой пудры на потных лицах, белков глаз, мертвенных в неоновом свете, нет этой обильной пены, стекающийся сюда из всех уголков Европы, нет этой коросты, скрывающей историю земли, стирающей её цвет, заглушающей её голос.

На севере Майорки всё по-другому. Здесь только море, и скалистый берег, и птицы, словно меняющиеся на лету иероглифы в розовом утреннем небе. Наверное, именно из-за этого дурацкого контраста мне впервые не хочется вести в поездке дневник. Странное ощущение. Как я буду писать обещанную статью о Балеарах, и буду ли — совершенно непонятно. Темна вода во облацех. Ну да бог с ним.

Я взял в руки линейку, карандаш и склонился над картой, старательно вычерчивая план перехода. На запад с попутным ветром, дорогие мои. Только так — на запад с попутным ветром.

Север Майорки

 

Коралл

Капитан «Коралла» Рами Лейбович

Капитан «Коралла» Рами Лейбович

У моего учителя по парусному спорту Рами есть яхта. Яхта называется «Коралл». Заложена в 1947 году, а спущена на воду в 1953, классический йол, красивейшая деревянная лодка. Знаете, что такое деревянная лодка, построенная в первой половине прошлого века людьми, которые это умели и любили? Чистая квинтэссенция красоты обводов, мореходных качеств и морской традиции. Там длинная история: кто выжил после войны, построили яхту. Я расскажу как-нибудь и о лодке, и о её владельце, о кругосветной гонке и многом другом. Я очень люблю эту лодку. Она научила меня очень многому, она и её капитан. Сделаю-ка я ему и «Кораллу» маленькую рекламу.

Если вы живёте в Латвии или здесь проездом, и вам вдруг захочется провести свободное время так, как давно мечтали, а именно покататься на парусной яхте — наберите телефон Рами и сошлитесь на меня. Вы отдохнёте душой (море — оно как раз для этого), вспомните, что такое настоящая романтика, а заодно сделаете очень хорошее дело — поможете капитану оплатить стоянку и зимние свои работы по подготовке к сезону.

Вот телефон:

+371 2 9804302, Рами Лейбович

Коралл на стоянке

Коралл на стоянке

Рига начала 20 века: цитата и три картинки

Книга англичанина К.А. Коулса «Под парусом в шторм», настольная библия каждого яхтсмена, известна многим. На первой же странице читаем:

В 1925 г. мы с женой купили в Риге 12-тонный гафельный кеч, который переименовали в “Аннет II”. Это была тяжелая яхта скандинавского типа с острым носом и кормой, ее наибольшая длина составляла 9 м

Мы с женой совершили на “Аннет II” замечательное плавание: вышли из старинного порта Риги, дошли до островов Готланд и Эланд, Швеции и Дании, через Кильский канал прошли в Северное море и, повернув на запад, мимо Фризских островов достигли голландского порта Эймейден.

История яхтенного дела в Риге насчитывает почти два века. Здесь умели и любили ходить под парусом. Здесь строили замечательные мореходные лодки, с хищными корпусами скандинавского типа, прекрасно зарекомендовавшие себя на короткой и злой волне Балтийского моря. В 1879 году был основан Рижский яхтклуб, а в 1899 по проекту Вильгельма Неймана было построено его новое здание. Родственники одного из моих учителей, Рами Лейбовича, о котором я, может быть, как-нибудь расскажу подробнее, были профессиональными яхтенными гонщиками в тридцатых годах прошлого столетия. Прерванные советским временем традиции живы до сих пор.

А вот несколько иллюстраций из монографии «Rīga на почтовых открытках начала 20 века» 1:

Вход в Гагенсбергский залив. Открытка из издания «Rīga на почтовых открытках начала 20 века» (Inta Štamgute)
Вход в Гагенсбергский залив.
Напротив — здание Рижского яхтклуба на южном окончании острова Кипенгольм или так называемом Малом Клюверсгольме. Справа — застройка Баластной Дамбы: здание с башенкой — Лифляндский яхтклуб (осн. 1895). На переднем плане — яхта и один из пяти построенных в 1884 году колёсных пароходов на пути из Гагенсберга на пристань Двинской набережной возле Старой Риги.

 

Колёсный пароход на пути в Гагенсберг
Колёсный пароход на пути в Гагенсберг.
Один из первых, построенных в 1884 году. Панорама Риги: башни Англиканской церкви, Домского собора и собора Святого Петра.

 

Рижская гавань. Вид из Задвинья.
Рижская гавань. Вид из Задвинья. На переднем плане — буксиры.

Примечания:

  1. Inta Štamgute, «Rīga на почтовых открытках начала 20 века», PUSE, 2000

Швартовка

В порту

В яхтенном деле швартовка — один из самых сложных моментов. Говорят, у лётчиков посадка тоже куда интереснее самого полёта. Про небо ничего не знаю, а вот о делах морских немного расскажу тем, кто не в курсе.

Представьте себе, что вы «паркуете» какую-нибудь 40-футовую одномачтовую посудину тонн в десять весом. На воде трения покоя нет, значит — нет и тормозов, зато есть огромная инерция. Управляется лодка только на ходу: перо руля как бы «упирается» в струи воды, омывающие корпус, поворачивая нос. Остановились — потеряли ход. Нет хода — нет и управления, лодка начинает дрейфовать. Ветер вносит свою лепту в траекторию движения. На нос и на корму он действует по-разному: мачта находится спереди, и порыв сбоку сразу начинает «разворачивать» вашу лодку, словно флюгер. В свою очередь, под водой на корпус воздействует течение. Вдобавок на заднем ходу лодка управляется хуже (перо руля оказывается впереди), а многие классические старые яхты не управляются вовсе. То есть остановиться, как на машине, закурить и не спеша подумать, что делать дальше, вы не можете. Каждая секунда изменяет обстановку: вас куда-то несет, разворачивает, уваливает, с чем-то опасно сближает, ставит поперёк акватории, вообще колбасит и заставляет реагировать немедленно.

В таких условиях вам нужно войти в незнакомый порт, проскользнуть среди других привязанных и движущихся лодок, катерков, катамаранов, плавучих буёв и бочек, найти себе единственное место между двумя миллионерскими моторными яхтами размером с малый крейсер и втиснуться в щель, которая чуть шире вашей посудины. В общем, это немного похоже на парковку многотонного грузовика с прицепом на стоянке среди спортивных машин класса люкс — причём парковку без тормозов, в заносе, с первого раза и на идеально скользком льду.

Как этому учат? Так и хочется вспомнить анекдот про летающих крокодилов. «Вы бы знали, мадам, как нас тут лупят». Начинающий капитан первые десять учебных швартовок мокр, потен, с глазами навыкате и желанием прибить собственный экипаж, а потом покончить жизнь самоубийством, сожрав кранец и запив дизелем. Таков же он последующие пятьдесят швартовок.

Потом идёт время. Новые сотни заходов в порт лишь увеличивают опыт, добавляют уверенности, но ощущение новизны и бодрости всё равно остаётся. Это словно не зависит от опыта. Каждая швартовка — всё равно что первый поцелуй. Понимаешь, что должен, веришь в лучшее, но никогда не знаешь, чем закончится.

Очень хорошо помню первую свою самостоятельную швартовку в роли капитана. Девственности ваш покорный слуга лишался в Греции, на островах. По неопытности я неверно рассчитал время перехода, и до марины мы добрались уже затемно. Дул очень неудобный боковой ветер, рваный и холодный. Он казался мне чуть ли не ураганом. С моря заходила неприятная короткая волна. Швартоваться нужно было кормой к причалу, отдав с носа якорь. В наступившей темноте горели огни посёлка да несколько фонарей на пирсе. Единственное свободное место, ограниченное с одной стороны соседней яхтой, а с другой — выступающими из воды камнями, было не очень удобным, но дополнительных вариантов судьба в тот вечер не предлагала.

Прицелившись на заднем ходу в эту дивную половую щель, пытаясь учесть снос от ветра и течения, я за несколько корпусов от берега отдал якорь и, конечно, не попал — ветер снёс нас ниже, к камням. Якорь нужно было поднять и повторить попытку заново. Конечно, оказалось, что лебёдка не работает, и тяжеленный якорь пришлось выбирать руками. Серёжа, несмотря на свои два метра и восемь сантиметров роста и богатырскую силу, умотался вхлам, таская мне якорь из воды. Добровольные помощники на берегу через полчаса ушли, махнув нам на прощание. Сразу после этого я умудрился-таки угадать траекторию, втиснулся на место и высадил на причал матросов со швартовыми концами в руках, но потом зачем-то (о боги, зачем? лишь расшалившиеся нервы и убогость воображения могут служить объяснением дальнейшему) — так вот, зачем-то решил перебросить якорь еще раз, получше, и снова отдал швартовы, оставив Егора и Серёжу на берегу. И лишь на открытой воде осознал, что нахожусь на борту с двумя девушками и неработающей якорной лебёдкой. Пришлось рулить и таскать якорь одновременно. Как, спросите вы? Про телепортацию слышали?

В тот раз всё закончилось хорошо. Через час мы стояли, привязанные к пирсу, как буйный больной к кровати, и счастливый капитан жаждал, но не мог, напиться, нажраться, уклюкаться в стелечку, поскольку в планах был осмотр городка и его разграбление. Экипаж это, во всяком случае, точно заслужил.

Kilmore Quay

Мы заходили в Kilmore Quay в кромешной темноте, да еще на низкой воде, так что под килём перед самыми воротами было не больше метра. Сигизийные приливы-отливы, чего же еще можно было ожидать. Дул довольно свежий ветер — узлов тридцать, все вымотались после восемнадцатичасового перехода, и даже пицца, приготовленная за час до захода Мариной, хоть и придала сил, но по-настоящему не вставила. 

Скользнув в ворота, «Морковка» оказалась в защищённом со всех сторон рыбацком порту, с несколькими понтонами, предназначенными для яхт. Понтоны были заняты, а все остальные места плотно уставлены десятками рыболовецких судов, в основном траулеров. Пока мы кружили по внутренней акватории, выбирая место, на понтонах появились зеваки и пара капитанов лодок. 

— Можно к вам лагом? — крикнул я на ближайшее отшвартованное бортом к понтону судно. 
— Да ну вас нафиг, на таком навальном ветре. Разобьём обе лодки. Лезьте лучше вон в ту дырку, видите?
— Эй, у нас целых 45 футов! Вы видели ту дырку?
— Не знаем, не знаем, но лагом не пустим! С подрулькой залезете, нибось. 

Единственное доступное для швартовки место было очень неудобным: узким, ограниченным вертикально вбитой в дно железной трубой и тяжелым рыболовецким траулером. Ветер порывами на берег, и возможностей для манёвра очень мало — до слипа, плавно уходящего в воду, корпуса три, не разгонишься, да еще отлив, и фиг его знает, где там в темноте опасное бетонное дно. А носовая подрулька на Морковке не работает в принципе. Еще перед выходом я позвонил Андрею, владельцу и патрону яхты:

— У тебя подрулька не пашет — говорю. 
— Вообще-то — отвечает — яхт-мастер RYA швартуется безо всяких дурацких подрулек.

Ну что тут можно было возразить?

Теперь я помянул отсутствие подрульки добрым тихим словом и приступил к маневрированию. За полчаса, раза с седьмого, нарушая все мыслимые и немыслимые практики, а заодно и законы физики, мы проскользнули-таки в эту половую щель со ржавыми железными зубами: на воющем боковом ветру, носом, с разгона в поворот с заносом, забрасывая корму боковым упором винта на максимальных оборотах и работая отпорным крюком и матюгами. 

— Ну, бля, да у тебя стальные яйца — заметили скопившиеся на понтоне зеваки и принялись вязать швартовые концы. 

Через пять минут они объясняли, что наша корма слишком выступает, и привязать лодку трудно, а, может быть, невозможно. Пришлось их, поблагодарив, разогнать к чертям свинячьим и растянуться на швартовах уже по-человечески. Мало ли что у кого торчит.  

Потом откуда-то появилась гитара и полная бутылка виски, за ней, кажется, еще одна, и та уже закончилась к четырём утра. 

А городок оказался маленький, продуваемый атлантическими ветрами, но при этом удивительно уютный. Деревенька. Меньше пятисот жителей, все — семьи рыбаков.  Мемориальный парк, посвященный пропавшим в море. Несколько улочек. Пара магазинчиков. Мелкий заливчик, в котором местная пацанва каталась на видавшем виды «оптимисте»; Так что мы остались здесь еще на день — восстановить силы перед броском до Корка.

И я немного побродил с фотоаппаратом. 

 

 Kilmore Quay

В ожидании сезона

С приближением нового яхтенного сезона прорезаются воспоминания года прошедшего. Я так и не сподобился написать отчёт о переходе Глазго-Корк, который мы сделали с двумя Женями, Мариной и Серёжей в августе на знаменитой в узких кругах 45-футовой «Морковке». Теперь, видимо, уже не сподоблюсь: музой для меня в такого рода отчётах служит острота недавно пережитого опыта, кожа лица, еще стянутая солёными брызгами, смешной капитанский загар (от шофёрского отличается большей симметричностью). Теперь новизна ощущений стёрлась, растворилась в зимней рутине. Остались лишь отрывочные воспоминания да беспорядочные записи в дневнике. В тот переход я вёл его неряшливо, от случая к случаю, словно выполнял скучную, но обязательную работу. Словно писал отчёт, который — я был уверен — никому не придёт в голову читать. 

И вот этот никто, слушая, как за стеклом завывает неожиданная мартовская метель, пытается на живую нитку памяти шить из лоскутов воспоминаний картинку.  

Вчера неожиданно раздуло. Вместо обещанных прогнозом 15 узлов ветра получили стабильные 30, да еще против сильного приливного течения. Ветер разогнал короткую, резкую волну, которая обросла белыми гребешками. Мы лавировали на ветер, и на одном из галсов подветренный шкот генуи не выдержал и лопнул. 

Это — я помню — была та еще веселуха. Генуя, или генуэзский стаксель — передний парус на яхте. Одна из его функций — обеспечивать тягу вперёд. В сильный ветер это важно: против большой волны на одном двигателе не очень-то и вытянешь. И вот он вдруг, в одно мгновение, с грохотом захлопав, заполоскал на ветру огромным флагом (краем глаза я заметил на дисплее анемометра число «35»).  Мы тут же повернули на ветер, но не успели: на переднем краю видавшего виды полотнища появились две предательские дыры. Еще несколько секунд, и вместо паруса остались бы клочья, так что мы еще легко отделались. Тем не менее ничего хорошего в этом состоянии не было: мы порвали парус в самый разгар шквала, и лишь Нептуну было известно, не превратится ли он через несколько часов в полноценный шторм. Быстро убрали раненый стаксель, завели двигатель. Я принял решение прорезаться через погоду, поскольку возвращаться было еще опаснее, а в двух десятках миль выше по ветру было приличное укрытие — рыбацкий порт в устье реки. 

Потом мы проходили сквозь шторм под гротом и на двигателе, искали в наступающих сумерках предательски прячущееся устье, проскакивали в него на убывающей воде, почти цепляя килем за дно. Становились уже в темноте на буй, случайно оказавшийся свободным (как потом выяснилось, его никто не проверял уже много лет) среди множества других лодок. Ужинали макаронами. Часть ночи чинили при свете налобных фонарей парус. Шили его еще и утром. Накладывали заплаты. Снимались с буя, устанавливали парус в лик-паз форштага в неудобной узости на противном ветре — снаружи, за молом, делать это было бы еще сложнее из-за зыби от вчерашнего шторма. Испытывали ни с чем не сравнимое ощущение от хорошо сделанной сложной работы. 

Один день похода. Один из множества. Несколько часов приключения среди сотен часов других. Чередой проходят перед мысленным взором, призрачные, бестелесные, извлечённые из приглушенных уже воспоминаний: рыбацкие деревушки, приливы и отливы, грохот прибоя в ночи на невидимой мели, Гинесс в Дублине, виски на борту, гитара, тюлени, свист ветра в снастях, солёные брызги, проникающие под одежду, морская болезнь, поломки и ремонты, вахты и отдых. Вся эта полная древнего смысла жизнь. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. 

Пройдёт немного времени, и Балтика вскроется ото льда. Наступит новый сезон. Лодки спустят на воду, в их естественную среду обитания. А пока они спят в эллингах и на берегу, занесённые снегом. Что за сны им снятся? Неужели — как и мне — о море?

В рыбацком порту