Tagged: яхтинг

Дельные вещи

 

Какие у вас дома есть дельные вещи? Нет, я серьёзно. Вот вы видите картину: свет настольной лампы в глаза, зелёное сукно и внимательный следователь в очках в тонкой латунной оправе. Что-то там записывает в блокнот. Ещё раз:

– Какие у вас дома есть дельные вещи?

Вы в замешательстве. У нормального человека много дельных вещей. Например, по списку: набор сковород с тефлоновым покрытием; холодильник, специально сконструированный для хранения баночного пива; портрет девушки в рамке; фамильное серебро; вешалка для шляп в форме пикирующего бомбардировщика. Но это всё не то, тут речь о другом.

Вы начинаете издалека:

— Понимаете, дельные вещи — они не дома. То есть дома их тоже можно хранить, но это, в общем случае, бесполезно. Как бы вам объяснить…

— Не морочьте мне голову. Это же ваше объявление? Вот тут вы пишете: продаю дельные вещи. Что это за эвфемизм, а? Наркотики имеются в виду или оружие? Отвечайте!

Вы вздыхаете и начинаете объяснять.

Дельные они не от слова «дело», а от голландского deel, что значит «часть». Латышское daļa из той же серии. Это — всевозможные полезные приспособления, расположенные на палубе яхты. Разнообразные лебёдки, брашпили, утки, держатели и стопорные механизмы. Конечно, пианино.

Следователь отрывается от записей. Смотрит на вас водянистыми глазами из-за стёкол своих антикварных очков. У бабушки он их, что ли, отнял? И как эти глаза могут быть такими светлыми при этом освещении?

— Пианино, говорите? Ну-ну. И что это за пианино такое?

— Это такой стопорный механизм, обычно располагается в кокпите. Через него бегучий такелаж проходит. Ну, то есть, не весь бегучий такелаж, а самая важная его часть… То есть не то, чтобы важная. Есть поважнее, может. Ну как вам объяснить…

Вы чувствуете, что запутались, вам не верят и вот прямо сейчас упекут по какой-то причине в лагеря. Лет на десять, как минимум. Без права переписки. А следователь уже встал и раздражённо ходит по комнате.

— Пианино, говорите. Аккордеон. Укулеле. Ну что за ерунда? Вы сами-то себя слышите? Лучше бы сдали подельников и пошли домой, выспались. А то когда вы тут еще выспитесь? Да и не положено это.

Внезапно он подходит и кладёт вам руку на плечо, начинает трясти. Вот они, пытки, думаете вы с ужасом. Сейчас начнёт бить по почкам, или куда там они бьют, чтобы не оставалось синяков. Вы закрываете глаза. Ничего ему больше не скажу, упырю этому, думаете вы. А он всё трясёт, сильнее, безжалостнее, монотоннее, и приговаривает сквозь зубы:

— Вставай, лежебока, давай, вставай уже, через десять минут твоя вахта!

Вы открываете глаза, вглядываетесь в склонившееся над вами лицо, едва различимое в красном свете тусклой ночной лампы. Начинаете медленно вспоминать. Темно – значит, сейчас ночь. Яхта, судя по крену и плеску воды, идёт в галфвинд под всеми парусами. Волны почти нет. Предыдущая вахта поставила чайник — вон синенький огонёк на камбузе. Всё хорошо. Значит, всё хорошо.

Вы вылезаете из постели, одеваетесь, умываетесь и поднимаетесь на палубу, в охладелую темноту. Берёте протянутую вам горячую кружку, обнимаете её ладонями, аккуратно делаете маленький глоток. Видно еле-еле, одни смутные очертания, и только теплится рубином огонёк подсветки компаса. Рулевой за штурвалом молчит, ждёт, пока вы присмотритесь, принюхаетесь к обстановке. Небесный купол, чуть бледный на северо-западе, усыпан звёздами. Вам со сна немного зябко.

— Ну, что тут у нас?

— Двести десять, час назад отдали риф на гроте. Ветер четыре балла, ровный. Прошли зону разделения движения, разошлись с нефтеналивной посудиной и двумя балкерами — там в журнале написано. Шкипер просил разбудить к шести или в любом другом случае.

— Ясно, к шести. Всё, давай, отдыхай. Вахту принял.

— Небо сегодня красивое.

— Да уж.

Подвахтенный исчезает в люке, а вы остаётесь один на один с небом, ровно в центре бесконечности.

Банник

Банник – это первый морской термин, который приходит в голову шкиперу парусного судна под латвийским флагом, когда он пробирается (при этом очень спешит!) по российским территориальным водам через зону 117. Расскажу вам подробнее.

Есть такая зона, участок в море, аккурат между Клайпедой и Гданьском. Если вы усердно учили географию в школе, то знаете, что там расположен славный российский город Кёнигсберг, ныне – Калининград. Через его территориальные воды разрешается идти судам, с одним небольшим исключением: то и дело русские устраивают военные учения, и тогда зона 117 закрывается для навигации. И ходят в этой зоне вместо яхт и торговых судов красивые военные корабли, понарошку угрожая друг другу современным ракетным вооружением. Среди яхтсменов ходят разные байки, в мрачных подробностях описывающие, что конкретно с вами сделают злыдни-русские, если поймают в закрытой зоне во время учебных манёвров, от «заставят обходить зону» (это лишние сутки для парусной яхты) до «покажут большую торпеду, а уж потом заставят обходить зону» (это, говорят, занимает до полутора суток). Есть даже страдальцы, рассказывающие о двух счастливых днях, проведённых в специальном застенке для лопухов, которые не следят за датами проведения учений. Если верить этим страдальцам, их лодочку взял на буксир отважный российский военный и утянул к себе в гнездо для детального изучения.

А как тут уследишь за датами учений, пишут страдальцы в бложиках, если русские  о них сообщают только в системе Navtex, а не у всех славных представителей яхтенного флота Нато эта система есть в наличии? Так что большинство народа старается в таинственную зону 117 совсем не соваться, обходят её стороной в любом случае, добавляя лишние 45 миль к переходу. Кривой дорогой ближе.

На «Мете» Navtex установлен, мы информацией владели. Из этой информации следовало, что мы таки да, проскакиваем, но еле-еле. Вот только что неделю были учения, потом на пару дней закончились – и снова впереди неделя весёлых учений. В хвостик этих двух свободных дней мы как раз попадали. В самый кончик хвостика. Нужно было спешить.

И вот – включите воображение – мы находимся в море, на яхте, уже почти на выходе из зоны 117. Только что проводили солнышко за горизонт. Открыты предписанные огни, всё подготовлено к ночным вахтам, до начала учений два часа. До границы зоны полтора часа. Пока Ира разглядывает сумерки в бинокль, пытаясь угадать в сером тумане силуэты военных судов, я расскажу вам о нашем сегодняшнем термине.

Банник м. морс. щётка цилиндрической формы на длинной ручке для чистки и смазки канала ствола артиллерийского орудия.

Вернёмся на «Мету». Время шло. Гражданские сумерки сменились полной темнотой, до границы зоны оставалось полчаса, мы уже почти проскакивали, и тут на экране AIS появилась новая отметка. Все знают, что военные суда не обязаны использовать AIS, могут выключать свои транспондеры, когда пожелают. Отметка приближалась с левого борта. Я посмотрел в бинокль. В темноте отчётливо были видны ходовые огни. Если верить пеленгам, судно шло пересекающим курсом, довольно близко. Банник, подумал я. Откуда я помню это слово? Из книжек про пиратов, конечно.

Я выбрал на экране отметку и нажал «посмотреть детальную информацию». В графе «название судна» стояло: «ZA RODINU». И то верно, как ещё может называться российский военный корабль, идущий на перехват отважной латвийской парусной яхты, пробирающейся, как кур в лисятнике, через его территориальные воды?

Сложно описать хоть сколько-нибудь правдоподобно тот искристый букет чувств, что я испытал между прочтением названия и осознанием, что это, собственно, было за судно. Оказался, конечно, рыбак. Тоже очень спешил покинуть район стрельб. Он бы ещё «Банзай!!» назвался, гадёныш.

Но вот объясните мне одну вещь. Каким образом наша яхта вдруг ускорилась в тот момент на целых полтора узла, при условии, что и сила ветра, и его направление оставались неизменными?

Томбуй

В моём любимом издании Даля (мануфактуры Рипол Классик, Москва), приятном, в кожаной обложке, читаю:

Тóмбуй м. морс. поплавок над якорем, род острого в оба конца бочонка, волж. сука.

Объясню подробнее. Томбуй – это хорошо заметная плавучая штуковина, которая показывает, где у судна лежит якорь. Потому что, открою вам внезапный секрет, лежит он совсем не под судном, как многие думают, а изрядно на расстоянии. В зависимости от того, что за кораблик устроился на якорной стоянке, что за глубина, какое тут дно и что сочинили метеорологи в ежедневной поэме под названием «прогноз погоды», якорную цепь могут и на 100 метров вытравить. И вот стоит себе судёнышко, допустим – парусная яхта, а то и огромный нефтеналивной танкер, а где его якорёчек, одному Нептуну известно. И вот, чтобы другой капитан на стоянке не положил свою якорную цепь поперёк первой, над якорями заставляют прыгать на волнах этот самый томбуи. Вопрос важный: представьте себе, что вы, уходя со стоянки, вдруг обнаруживаете, что, выбирая якорь, заодно тягаете по акватории пару матерящихся пароходов. Кому такое понравится? Ясное дело, никому. Томбуй, товарищи – это ваше душевное спокойствие на якорной стоянке.

Некто С. думал так же. На момент рассказа у него имелись четыре сердечные подруги, все в разных концах города, и у каждой в квартире можно было наблюдать выставленные в коридоре огромные домашние тапочки, 47, кажется, размера. Как только С. заводил новую пассию, сразу шёл с ней в обувной магазин за этими самыми тапочками. И торжественно водружал у неё в коридоре. Под вешалкой, или где там принято хранить подобные вещи. Задумка была простой, и, на первый взгляд, эффективной: подать знак другим капитанам, что тут уже лежит нехилый якорь. Пассии, вроде бы, тапочкам не противились. Мало ли какая блажь у бойфренда? К тому же, было весело слушать вопросы своих подружек из серии «ого, это какой же у него размер?»  Дела, в общем, спорились, но были и нюансы, без которых эта история не представляла бы для нас с вами, уважаемые читатели, никакого интереса. Стоило хозяину тапок покинуть очередное гнездо любовной неги, как с его тапками тут же происходили различные чудеса.

В квартире на третьем этаже шатенка с печальными глазами пушистую эту обувь тут же прятала, потому, что её муж не любил видеть чужие тапки в своём коридоре.

В доме с палисадником кот Петрович регулярно в тапки гадил, простите мой французский. Девушка то пыталась их прятать, то стирала в стиральной машине, а иногда даже ходила в магазин за новыми, чтобы С. ничего не заметил. Он и не замечал – человек, аккуратно выстреливший над якорем томбуй, слеп, как камбала на сковороде.

В еще одной квартире тапки украли. Честное слово. Подозрение пало, конечно, на сантехника, но доказать ничего не удалось, хоть он и оставил номер своего мобильника.

И, наконец, из полуподвального помещения съехала в неизвестном направлении милая студентка-блондинка, оставив в прошлой жизни столько разных вещей с запахом безнадёги, что о каких-то тапках и говорить нечего.

Если бы подобное происходило в морской практике, в словаре Влд. Ив. Даля не было бы замечательного слова «томбуй». Он бы не заслужил войти в подобное, всеми нами уважаемое, издание. Какое доверие к существенному для безопасности кораблевождения предмету, если его регулярно крадут русалки?

Где же тут логика, спросите вы? Я вам отвечу так. Если внимательно присмотреться к жизни, логики нет вообще, что становится очевидным, как только начинаешь внимательно читать словари. Например, кому в Волжской губернии 19 века пришло на ум называть этим словом «томбуй» суку, то есть собаку женского пола?

В яхтенном порту Гётебурга

В яхтенном порту Гётебурга в этом сезоне орудуют воры. Действуют умнó: пробираются на лодки под утро, в самый сон, босиком. Промышляют осторожно, в каюты не лезут. Собирают оставленные возле входных трапов мобильные телефоны, планшеты, фотоаппараты, кошельки. Вообще-то в Швеции лодки не запирают. Точнее, не запирали, но эта милая традиция стремительно исчезает в светлом прошлом королевства.

“По лодке кто-то ходит!” — говорит мне чуткая Ира, и я, в чём мать родила, выскакиваю на палубу.

Ночной гость к этому моменту нас уже покинул и ползает по большому катеру напротив. У нас поживиться нечем: я обычно убираю все вещи на ночь вниз, в каюты. Поскольку стою на палубе “Меты” голый и босой, не нахожу ничего уместнее, чем вступить с гостем в светский разговор.

— Ты что там делаешь? — кричу по-английски.

— Просто смотрю, сэр, просто смотрю! — гость, сверкая белками глаз, быстро слезает с соседского катера.

— А иди-ка ты, пожалуйста, сюда! — я повышаю голос. Соседи спят, или слушают наш диалог взаперти. Весь порт спит, только мы с чернокожим моим гостем разыгрываем какой-то дурацкий спектакль. Я нащупываю на рейлингах полотенце, оборачиваю чресла и двигаюсь по палубе к борту. Он же, не переходя на бег, быстро идёт по понтону, и тут я понимаю, что просто так сбежать ему не удастся: понтон на метр отстаёт от высокого гранитного парапета. Значит, ему придётся пройти около меня!

— Иду, сэр, уже иду! — тут он делает прыжок в сторону, и оказывается на этом самом чертовом парапете, с которого свисает, оказывается, спасательная лестница для тех, кто свалится в воду. Пара секунд — и гость исчезает в ночи.

Проверяем вещи: вроде бы, всё на месте. Сразу вспомнилось у Джошуа Слокама:

Захотелось спать. Почувствовав дремоту, я рассыпал по палубе обойные гвозди, памятуя предостережение моего старого друга капитана Замблиха самому на них не наступать. Я внимательно проследил, чтобы каждый гвоздь лежал острием вверх. Все это не было напрасным, так как, проходя мимо бухты Воров, я заметил, как за «Спреем» поплыли две лодки. Теперь я мог не сомневаться в том, что мое одинокое плавание закончилось.

Ни один человек на свете не может наступить на гвоздь, не выдав своего присутствия. Это произошло в полночь, когда я спал в каюте, а местные жители попытались захватить в плен судно и все на нем находящееся. Едва ступив на палубу, они вынуждены были отказаться от своих намерений. Мне не было необходимости прибегать к оружию, и без него грабители в беспорядке бросились кто в лодку, а кто в море, проклиная всех и вся на своем родном языке. Выйдя на палубу, я дал несколько выстрелов, чтобы нападавшие знали, что я дома. После этого я вернулся в каюту с твердой уверенностью, что больше меня тревожить не станут, а тем более люди, удиравшие с такой поспешностью.

Утром отправляюсь в офис порта, делюсь историей и прошу запись с камер. Камер, конечно, нет, у нас ничего не украли, и вообще, это — дело полиции. У кого украли — те в полицию уже пошли. Все трое. И еще двое позавчера. И на прошлой неделе тоже.

Я сильно удивляюсь.

— И что же, вы ничего не делаете?

— А что мы можем сделать? — с искренним недоумением говорит мне молодой белокурый харбор-мастер.

Действительно: что?

К морю

Ещё несколько дней назад яхта «Мета» шла в густом лесу на высоте ста метров над уровнем моря. Вокруг всё было мокрым и очень зелёным: огромные деревья, замшелые скалы, поляны с чуткими птицами на сочной траве. С неба то и дело брызгало дождём, из-под низких облаков налетали порывы холодного ветра. Самая высокая часть Гёта канала, озеро Викен. Ширина прохода в некоторых местах четыре метра, если верить предупреждающим надписям, и «Мета» очень осторожно протискивалась между рассыпанными камнями, строго следуя меткам. Это было странное ощущение: гордая океанская яхта превратилась в речной катерок, паруса уже несколько дней как убраны, и всё время слышно тарахтение двигателя. Палуба засыпана травой и листьями, на транце сплёл паутину паук.

IMG_4559

Озеро Викен лежит на полпути между Мемом, находящимся на «нашей» стороне Балтийского моря, и Гётебургом, располагающимся на западном берегу Швеции, в проливе Каттегат. Сначала вы поднимаетесь по шлюзам наверх, пересекаете всю Швецию с востока на запад и спускаетесь по другим шлюзам к морю. Двести лет назад рачительные шведы построили это грандиозное сооружение, чтобы не переплачивать за таможню Ганзийскому Союзу. Теперь этим путём идут катерки, байдарки, яхты, вдоль по над каналами едут на велосипедах и идут пешком бессчетные скандинавские туристы. Еле втискиваясь в шлюзы, плывут вековой давности пароходики. Места действительно красивые, но через несколько дней этой зелёной идиллии мне уже нестерпимо хотелось к морю.

IMG_4522

 

L1010504

К морю! Стряхнуть с себя и с лодки магию внутренних вод. Ну что это за дело: ты движешься на парусном судне, а по правому борту, как и по левому, на тебя с близкого расстояния внимательно и дружелюбно смотрят коровы. Коровы – это совершенно другая тема. Хочется поставить уже паруса, и пойти на север, в сторону Осло. Туда, где отдыхает от трудов вековой давности великолепный Фрам.

L1010514

Только плёскается

L1008599-Edit-4-Edit

Её якорь не держал, и порывистый юго-западный ветер медленно, по несколько метров в минуту,  стаскивал небольшую шведскую яхту прямо на нас. Как же её звали? Я не запомнил. Что-то-там-Vita. Мета тоже стояла на якоре, но ниже по ветру. Мы обвесили её кранцами 1, разложили на палубе отпорные крюки и приготовились к возможному столкновению, но через полчаса стало ясно, что шведку протаскивает-таки мимо. На её палубе были видны развешенные на просушку детские вещи. На борту никого не было.

Они встали на якорь вчера вечером. За ночь направление ветра поменялось, и в таких случаях бывает, что якорь плохо держит, особенно если отдано недостаточно цепи.

Я нашёл в лоции телефон харбор-мастера 2, позвонил, рассказал о проблеме. Харбор мастер, худощавый аландец, тут же приехал на алюминиевом моторном корыте в компании с огромным бородачом, похожим на карикатурного рыбака. Мы обсудили обстановку, и они уехали на остров искать хозяев яхты.

Прошло ещё полчаса. За это время бедолагу изрядно стащило вниз по ветру, и она оказалась опасно близко к скалам. Вернулись харбор-мастер с товарищем, которые так никого и не нашли.

— Какие будут идеи? — говорит харбор-мастер — а то я боюсь, что своим катером эту красавицу не удержу. Раздувает, к тому же.

Ветер и правда усилился, свистел в снастях и хлопал полотенцами, сушившимися на леерах.

— Якорь нужно завести запасной — предлагаю — остальные варианты сложнее.

— Ну да, ну да. Только нет у нас его, этого якоря… — отвечает он с искренним сожалением и выжидательно так на меня смотрит.

В общем, одолжил я им свой верп 3 с тридцатью метрами якорного троса, и даже съездил на алюминиевом корыте к соседке-шведке. Закрепил трос у неё на носу, потом мы завезли якорь на ветер, и забросили в воду, помолясь. Смотрим, натянулся трос, значит, якорь вкопался в грунт. Меня привезли обратно, мы выпили с Кошкой по пиву и я стал собирать рыболовные снасти, готовиться к вечернему упражнению под названием «у всех клюёт, а у меня только плёскается».

Наконец через час на борт шведки заявился хозяин, приехал на маленькой шлюпке. Тут же к нему притарахтели эти, на алюминиевом корыте, помогли собрать героический мой якорь, и вот уже везут его, и мне с почтением передают. Говорят много тёплых слов: харбор-мастер на английском, а его товарищ по-шведски что-то такое торжественное гудит. Уехали. Потом на своей шлюпкчонке прибывает спасённый с мешком в руках.

— Мы — говорит он мне человеческим голосом  — на той стороне óстрова на валунах наслаждаемся солнцем, свежими журналами и пивом, вокруг скачут наши дети. Потом возвращаюсь по внезапным делам на лодку, смотрю — а где же, млять, моя лодка? А нет её, млять! Вот тут еще надысь стояла, а уже нет! …

Говорит взволнованно. Нос красный, щёки загорелые. Блондин, конечно. Рассказывает в подробностях про то, как нашёл лодку почти у камней, и как к нему приехал харбор-мастер с рассказом про нас (спасителей) и наш якорь.

— Спасибо! — говорит — я вас в следующий раз обязательно тоже выручу!

И тут же передаёт нам мешок, ну такой, как в супермаркетах, только мятый и худенький, и уезжает назад, к жене, детям и журналам. Мы в мешок глянь — а там две бутылочки тоника и джин хороший. Храни его, шведа этого, святой Кондратий!

Вечером, после рыбалки (у меня только плёскалось) накрыли мы в кокпите скромный стол и угомонились лишь к полпервого ночи. От джина с тоником, если только они качественные, голова, говорят, не очень болит.

 

 


Примечания:

  1. Толстые амортизирующие подушки, используемые при швартовке
  2. Почти то же самое, что капитан порта. В маленьких маринах, как здесь, отвечает почти за всё, от функционирования береговых туалетов (в этом порту они были, как в деревне, системы «сортир»)  до сбора денег с пришвартованных яхт. За якорную стоянку в бухте, теоретически, ответственности не несёт.
  3. Малый вспомогательный якорь, обычно хранящийся в кормовом рундуке

This Page Intentionally Left Blank

 

IMG_0445Одна из моих любимейших форм прокрастинации это предуготовление действия. Чтобы написать в блог заметку, мне захотелось, для начала, налить себе вина, а потом прочесть познавательные статьи: о симбиотических отношениях между опылителями и опыляемыми на примере рукокрылых и канделябровых кактусов, а также о Парашураме, шестой аватаре Вишну, которая с топором. Покончив со статьями, я тщательно (дважды) протёр клавиатуру и экран. Включил Jazz Radio на канале Piano Trios (крутили «Чёрного нарцисса» Майка Лонго) и, немного подумав, оставил играть. Отрегулировал громкость, откинулся на стуле, глотнул вина и снова покрутил рукоятку громкости.

Говоря по правде, я собирался написать о внутренних каналах Копенгагена. У меня и картинка была приготовлена. Вот такая:

IMG_0422

На картинке, как мы видим, солнечный день, вода отражает пришвартованные баркасы, а по шпилю мы узнаём, что находимся в районе Христиании. Где-то там, совсем рядом, укуренные хиппи осознают призрачность собственного существования. Где-то там, за забором, они не любят фотографироваться, но любят себя, и вас, и мир, и друг друга, и как в этих обстоятельствах действовать половому отбору — природе совершенно не понятно. Кстати, уже по эту сторону забора, прямо на берегу, стоит приличный ресторан из мишелиновского списка, похожий снаружи на засранный, но потом тщательно отмытый сарай для лодок. О чём тут можно написать? В голове пусто. Я снова отхлёбываю вина. Процесс не идёт, хоть мышь чеши.

Тогда я заглядываю в вахтенный журнал. В день, когда Мета зашла в Christianshavn Canal, дул ветер в 20 узлов. Откуда эта зеркальная гладь? Не помню. Ветер помню, а еще помню широкие баржи с туристами, еле протискивавшиеся по узким протокам между стоящими яхтами, помню, как нашёл единственное свободное место и втиснул в него Мету, помню запах еды и тины. А зеркальной воды не помню.

Я откладываю вахтенный журнал в сторону и затачиваю все карандаши из стаканчика. Проверяю, как идут часы (они отстают на 15 секунд). Снова делаю глоток.

Я понимаю, что ничего сегодня не напишу, и закрываю редактор.