Tagged: яхтинг

В яхтенном порту Гётебурга

В яхтенном порту Гётебурга в этом сезоне орудуют воры. Действуют умнó: пробираются на лодки под утро, в самый сон, босиком. Промышляют осторожно, в каюты не лезут. Собирают оставленные возле входных трапов мобильные телефоны, планшеты, фотоаппараты, кошельки. Вообще-то в Швеции лодки не запирают. Точнее, не запирали, но эта милая традиция стремительно исчезает в светлом прошлом королевства.

“По лодке кто-то ходит!” — говорит мне чуткая Ира, и я, в чём мать родила, выскакиваю на палубу.

Ночной гость к этому моменту нас уже покинул и ползает по большому катеру напротив. У нас поживиться нечем: я обычно убираю все вещи на ночь вниз, в каюты. Поскольку стою на палубе “Меты” голый и босой, не нахожу ничего уместнее, чем вступить с гостем в светский разговор.

— Ты что там делаешь? — кричу по-английски.

— Просто смотрю, сэр, просто смотрю! — гость, сверкая белками глаз, быстро слезает с соседского катера.

— А иди-ка ты, пожалуйста, сюда! — я повышаю голос. Соседи спят, или слушают наш диалог взаперти. Весь порт спит, только мы с чернокожим моим гостем разыгрываем какой-то дурацкий спектакль. Я нащупываю на рейлингах полотенце, оборачиваю чресла и двигаюсь по палубе к борту. Он же, не переходя на бег, быстро идёт по понтону, и тут я понимаю, что просто так сбежать ему не удастся: понтон на метр отстаёт от высокого гранитного парапета. Значит, ему придётся пройти около меня!

— Иду, сэр, уже иду! — тут он делает прыжок в сторону, и оказывается на этом самом чертовом парапете, с которого свисает, оказывается, спасательная лестница для тех, кто свалится в воду. Пара секунд — и гость исчезает в ночи.

Проверяем вещи: вроде бы, всё на месте. Сразу вспомнилось у Джошуа Слокама:

Захотелось спать. Почувствовав дремоту, я рассыпал по палубе обойные гвозди, памятуя предостережение моего старого друга капитана Замблиха самому на них не наступать. Я внимательно проследил, чтобы каждый гвоздь лежал острием вверх. Все это не было напрасным, так как, проходя мимо бухты Воров, я заметил, как за «Спреем» поплыли две лодки. Теперь я мог не сомневаться в том, что мое одинокое плавание закончилось.

Ни один человек на свете не может наступить на гвоздь, не выдав своего присутствия. Это произошло в полночь, когда я спал в каюте, а местные жители попытались захватить в плен судно и все на нем находящееся. Едва ступив на палубу, они вынуждены были отказаться от своих намерений. Мне не было необходимости прибегать к оружию, и без него грабители в беспорядке бросились кто в лодку, а кто в море, проклиная всех и вся на своем родном языке. Выйдя на палубу, я дал несколько выстрелов, чтобы нападавшие знали, что я дома. После этого я вернулся в каюту с твердой уверенностью, что больше меня тревожить не станут, а тем более люди, удиравшие с такой поспешностью.

Утром отправляюсь в офис порта, делюсь историей и прошу запись с камер. Камер, конечно, нет, у нас ничего не украли, и вообще, это — дело полиции. У кого украли — те в полицию уже пошли. Все трое. И еще двое позавчера. И на прошлой неделе тоже.

Я сильно удивляюсь.

— И что же, вы ничего не делаете?

— А что мы можем сделать? — с искренним недоумением говорит мне молодой белокурый харбор-мастер.

Действительно: что?

К морю

Ещё несколько дней назад яхта «Мета» шла в густом лесу на высоте ста метров над уровнем моря. Вокруг всё было мокрым и очень зелёным: огромные деревья, замшелые скалы, поляны с чуткими птицами на сочной траве. С неба то и дело брызгало дождём, из-под низких облаков налетали порывы холодного ветра. Самая высокая часть Гёта канала, озеро Викен. Ширина прохода в некоторых местах четыре метра, если верить предупреждающим надписям, и «Мета» очень осторожно протискивалась между рассыпанными камнями, строго следуя меткам. Это было странное ощущение: гордая океанская яхта превратилась в речной катерок, паруса уже несколько дней как убраны, и всё время слышно тарахтение двигателя. Палуба засыпана травой и листьями, на транце сплёл паутину паук.

IMG_4559

Озеро Викен лежит на полпути между Мемом, находящимся на «нашей» стороне Балтийского моря, и Гётебургом, располагающимся на западном берегу Швеции, в проливе Каттегат. Сначала вы поднимаетесь по шлюзам наверх, пересекаете всю Швецию с востока на запад и спускаетесь по другим шлюзам к морю. Двести лет назад рачительные шведы построили это грандиозное сооружение, чтобы не переплачивать за таможню Ганзийскому Союзу. Теперь этим путём идут катерки, байдарки, яхты, вдоль по над каналами едут на велосипедах и идут пешком бессчетные скандинавские туристы. Еле втискиваясь в шлюзы, плывут вековой давности пароходики. Места действительно красивые, но через несколько дней этой зелёной идиллии мне уже нестерпимо хотелось к морю.

IMG_4522

 

L1010504

К морю! Стряхнуть с себя и с лодки магию внутренних вод. Ну что это за дело: ты движешься на парусном судне, а по правому борту, как и по левому, на тебя с близкого расстояния внимательно и дружелюбно смотрят коровы. Коровы – это совершенно другая тема. Хочется поставить уже паруса, и пойти на север, в сторону Осло. Туда, где отдыхает от трудов вековой давности великолепный Фрам.

L1010514

Только плёскается

L1008599-Edit-4-Edit

Её якорь не держал, и порывистый юго-западный ветер медленно, по несколько метров в минуту,  стаскивал небольшую шведскую яхту прямо на нас. Как же её звали? Я не запомнил. Что-то-там-Vita. Мета тоже стояла на якоре, но ниже по ветру. Мы обвесили её кранцами 1, разложили на палубе отпорные крюки и приготовились к возможному столкновению, но через полчаса стало ясно, что шведку протаскивает-таки мимо. На её палубе были видны развешенные на просушку детские вещи. На борту никого не было.

Они встали на якорь вчера вечером. За ночь направление ветра поменялось, и в таких случаях бывает, что якорь плохо держит, особенно если отдано недостаточно цепи.

Я нашёл в лоции телефон харбор-мастера 2, позвонил, рассказал о проблеме. Харбор мастер, худощавый аландец, тут же приехал на алюминиевом моторном корыте в компании с огромным бородачом, похожим на карикатурного рыбака. Мы обсудили обстановку, и они уехали на остров искать хозяев яхты.

Прошло ещё полчаса. За это время бедолагу изрядно стащило вниз по ветру, и она оказалась опасно близко к скалам. Вернулись харбор-мастер с товарищем, которые так никого и не нашли.

— Какие будут идеи? — говорит харбор-мастер — а то я боюсь, что своим катером эту красавицу не удержу. Раздувает, к тому же.

Ветер и правда усилился, свистел в снастях и хлопал полотенцами, сушившимися на леерах.

— Якорь нужно завести запасной — предлагаю — остальные варианты сложнее.

— Ну да, ну да. Только нет у нас его, этого якоря… — отвечает он с искренним сожалением и выжидательно так на меня смотрит.

В общем, одолжил я им свой верп 3 с тридцатью метрами якорного троса, и даже съездил на алюминиевом корыте к соседке-шведке. Закрепил трос у неё на носу, потом мы завезли якорь на ветер, и забросили в воду, помолясь. Смотрим, натянулся трос, значит, якорь вкопался в грунт. Меня привезли обратно, мы выпили с Кошкой по пиву и я стал собирать рыболовные снасти, готовиться к вечернему упражнению под названием «у всех клюёт, а у меня только плёскается».

Наконец через час на борт шведки заявился хозяин, приехал на маленькой шлюпке. Тут же к нему притарахтели эти, на алюминиевом корыте, помогли собрать героический мой якорь, и вот уже везут его, и мне с почтением передают. Говорят много тёплых слов: харбор-мастер на английском, а его товарищ по-шведски что-то такое торжественное гудит. Уехали. Потом на своей шлюпкчонке прибывает спасённый с мешком в руках.

— Мы — говорит он мне человеческим голосом  — на той стороне óстрова на валунах наслаждаемся солнцем, свежими журналами и пивом, вокруг скачут наши дети. Потом возвращаюсь по внезапным делам на лодку, смотрю — а где же, млять, моя лодка? А нет её, млять! Вот тут еще надысь стояла, а уже нет! …

Говорит взволнованно. Нос красный, щёки загорелые. Блондин, конечно. Рассказывает в подробностях про то, как нашёл лодку почти у камней, и как к нему приехал харбор-мастер с рассказом про нас (спасителей) и наш якорь.

— Спасибо! — говорит — я вас в следующий раз обязательно тоже выручу!

И тут же передаёт нам мешок, ну такой, как в супермаркетах, только мятый и худенький, и уезжает назад, к жене, детям и журналам. Мы в мешок глянь — а там две бутылочки тоника и джин хороший. Храни его, шведа этого, святой Кондратий!

Вечером, после рыбалки (у меня только плёскалось) накрыли мы в кокпите скромный стол и угомонились лишь к полпервого ночи. От джина с тоником, если только они качественные, голова, говорят, не очень болит.

 

 


Примечания:

  1. Толстые амортизирующие подушки, используемые при швартовке
  2. Почти то же самое, что капитан порта. В маленьких маринах, как здесь, отвечает почти за всё, от функционирования береговых туалетов (в этом порту они были, как в деревне, системы «сортир»)  до сбора денег с пришвартованных яхт. За якорную стоянку в бухте, теоретически, ответственности не несёт.
  3. Малый вспомогательный якорь, обычно хранящийся в кормовом рундуке

This Page Intentionally Left Blank

 

IMG_0445Одна из моих любимейших форм прокрастинации это предуготовление действия. Чтобы написать в блог заметку, мне захотелось, для начала, налить себе вина, а потом прочесть познавательные статьи: о симбиотических отношениях между опылителями и опыляемыми на примере рукокрылых и канделябровых кактусов, а также о Парашураме, шестой аватаре Вишну, которая с топором. Покончив со статьями, я тщательно (дважды) протёр клавиатуру и экран. Включил Jazz Radio на канале Piano Trios (крутили «Чёрного нарцисса» Майка Лонго) и, немного подумав, оставил играть. Отрегулировал громкость, откинулся на стуле, глотнул вина и снова покрутил рукоятку громкости.

Говоря по правде, я собирался написать о внутренних каналах Копенгагена. У меня и картинка была приготовлена. Вот такая:

IMG_0422

На картинке, как мы видим, солнечный день, вода отражает пришвартованные баркасы, а по шпилю мы узнаём, что находимся в районе Христиании. Где-то там, совсем рядом, укуренные хиппи осознают призрачность собственного существования. Где-то там, за забором, они не любят фотографироваться, но любят себя, и вас, и мир, и друг друга, и как в этих обстоятельствах действовать половому отбору — природе совершенно не понятно. Кстати, уже по эту сторону забора, прямо на берегу, стоит приличный ресторан из мишелиновского списка, похожий снаружи на засранный, но потом тщательно отмытый сарай для лодок. О чём тут можно написать? В голове пусто. Я снова отхлёбываю вина. Процесс не идёт, хоть мышь чеши.

Тогда я заглядываю в вахтенный журнал. В день, когда Мета зашла в Christianshavn Canal, дул ветер в 20 узлов. Откуда эта зеркальная гладь? Не помню. Ветер помню, а еще помню широкие баржи с туристами, еле протискивавшиеся по узким протокам между стоящими яхтами, помню, как нашёл единственное свободное место и втиснул в него Мету, помню запах еды и тины. А зеркальной воды не помню.

Я откладываю вахтенный журнал в сторону и затачиваю все карандаши из стаканчика. Проверяю, как идут часы (они отстают на 15 секунд). Снова делаю глоток.

Я понимаю, что ничего сегодня не напишу, и закрываю редактор.

В четверг после заката

Когда-то, еще в дохристианские времена, Тáара подвизался у прибалтов богом грома. Если верить Генриху Латвийскому, он «родился на горе в красивой роще», почитал четверг, был хорош собой, и еще в 13 веке помогал местным в их многотрудной борьбе с крестоносцами. Четверг был у поклонников Тáара чем-то вроде еврейской субботы. Работы в этот день не поощрялись, зато приветствовались возлияния и танцы в лесной чаще.

Как-то раз в четверг я взял на работе отгул, но вместо танцев мы с женой отдали швартовы и ушли в грозовую ночь. План был такой: на север через Рижский залив, оставив остров Рухну с его мелями по правому борту, чтобы к полудню отшвартоваться в Кюрессааре, уже на острове Сааремаа, и встретить там «День моря», отдав должное упомянутым выше возлияниям.

Мы спустились под парусами вниз по реке, прошли морские ворота, приёмный буй, оставили за собой корабли, стоящие на якорях в ожидании лоцманов, потом за горизонтом скрылись почти все навигационные огни Рижского порта, и тут окончательно стемнело. Ветер зашёл и скис. «Мета» убрала стаксель и завела мотор. Дизельный движок тихонько урчал, форштевень разрезал почти чёрную воду, но дождя не было.

И тут великий Тáара, глава финно-балтийского языческого пантеона, решил развлечься. Он потянулся, расправил плечи, немного раздвинул тёмно-серые облака на черном небе и взял в руки бичи. Он хлестал сумрачный бархат беззвучными электрическими бичами, а потом довольно рокотал — то вдалеке, а то совсем близко. Иногда молнии били в воду в нескольких сотнях метров, уже с треском и шипением, и, почти одновременно — с резким оглушающим грохотом. Это было очень красиво и немного страшно: маленькая яхта в центре бескрайней небесной колыбели, а вокруг бешеная электрическая пляска, сменяющаяся тишиной, и снова удары молний, и опять тишина и темнота, и звон в ушах, и запах озона.

Так мы и шли на север, беседуя с богом.

Снова Пярну

Снова Пярну

Здесь много ос. Или что это за насекомые — с полосатым, вечно ищущим, острым брюшком, с острыми же бакенбардами, выдающимися вперёд на чёрно-жёлтой маске, под которой затаилась колючая обида? Они летают вокруг, они ползают по столу, они имеют виды на мой кофе. Только что рассвело, всё вокруг заляпано косым солнечным светом. Я сижу на палубе Меты, в кокпите, пью кофе и смотрю на удивительно гладкую поверхность воды.

Еще вчера дул сильный ветер, и акватория была измазана пенными полосами, покрыта короткими злыми волнами, трачеными зябкой рябью. Мы лихо отшвартовались к гостевому понтону под завывание и стоны. Кто ходил на парусной яхте, узна́ет эти звуки из тысячи других: так свистят и бьются порывы осеннего ветра в снастях стоящих в порту судов. Уставшие после ночного перехода, мы сразу завалились спать.

И вот странное дело: звуки ветра, которые должны были мешать заснуть,  складывались в колыбельную. В колыбельной были примерно такие слова: ты в порту, лодка привязана, всё хорошо. Тебе не нужно прокладывать курс, распознавать огни в темноте и вслушиваться в паруса. Ты в порту, в безопасности, и можно перестать на какое-то время думать о том, что случится в следующий момент. Ты в порту, волны и ветер пока не властны над тобой. А что там воет и гудит — да мало ли что воет и гудит в этом мире? Это же не шрапнель над головой, не саблезубый тигр у пещеры и не толпа на площади, скандирующая: «огня, еще огня!» — а ты стоишь и молишься лишь о том, чтобы раньше времени не лопнули верёвки, пока не провалишься в рваную, чёрную тишину, чтобы потом проснуться уже в маленьком портовом городе, в старом его квартале, в тесной корчме, где официант затеплит свечу в медном подсвечнике и подаст ужин на двоих. Вино из несуразно больших бокалов перетечёт куда-то под сердце, согреет, замедлит время, уравняет разговор с молчанием. Здравствуй, русский город Пернов, алеманский Перноу, эстонский Пярну. Снова вижу тебя как во сне.

Потом, уже в другой вечности, на следующее утро, я умылся, сварил себе кофе и разместился в кокпите за раскладным столиком, разглядывая вот этих вот ос и отхлёбывая из дурацкой кружки с якорем. Вот он я, одетый в тонкие брюки и синий флис, сижу босой, подтянув под себя ноги, и размышляю о том, что всё меняется. Это хорошая, сложная тема для размышления с кружкой кофе. Всё меняется, понимаете?

Вот, скажем, Пярну. Сюда я и на яхте приходил, и на машине приезжал, и всё было каждый раз совершенно по-новому. Каждый раз городок словно подменяли, оставляли только людей, здания и этот странный запах, состоящий из вчерашних стремительных облаков и сегодняшней медленной сырости.

Как бы это объяснить? Вот, скажем, после долгого отсутствия зашёл я как-то в подъезд дома, где вырос в детстве. Смотрю по сторонам. От парадной к лестницам — я помню — раньше вёл большой коридор с выгнутым в романском стиле потолком, высокий, покрытый светло-салатовой кафельной плиткой времён Первой Республики. Огромный такой, светлый коридор. И тут меня накрывает приступ как бы клаустрофобии, потому что этот коридор из детства, этот сверкающий тоннель в прошлое, эта арка греческого собора на самом деле оказывается кротовой норой, дырой в никуда, чревоточиной без выхода. Потолок низкий, и я могу, но боюсь дотронуться до него рукой. Стены обступают меня, заглядывая в самую душу, тени облепляют, словно мокрые простыни, эхо собственных шагов бросается обратно в ноги, вяжет лодыжки, липнет к икрам.

Вы, конечно, скажете, это всё потому, что я вырос, но на самом деле из собственного опыта отлично знаете, что не это — настоящая причина. Всё дело в том, что мы живём в относительном мире, где всё зависит от наблюдателя. С точки зрения коридора я, конечно, вырос, но какая у коридора может быть точка зрения? А у меня точка зрения есть, и все органы чувств уверенно говорят о том, что именно коридор съёжился, сжался, превратился в узкий лаз для воспоминаний о неважном, и попробуйте доказать мне обратное, только разругаемся вдрызг и неделю не будем разговаривать.

Кофе закончился, наступило утро. Осы куда-то исчезли. Мир вокруг стал огромным, небо — высоким, а море — бескрайним. На берегу появилась пара с двумя маленькими детьми и стала устраиваться на пикник. Всё меняется — это, конечно, истина, с которой не поспоришь. Но ведь всё и повторяется, что придаёт изменениям смысл.

Всё повторяется. Всё повторяется.

Каждый раз.

Из истории создания яхты «Америка»

Насколько должна быть сильна вера в себя и свою страну, в яхтенного конструктора и удачу, чтобы на свет появилась вот такая переписка: 1

Письмо

15 ноября 1850 года

От: Уильяма Г. Брауна, владельца верфи Брауна
Для: Дж. Л. Шуйлера, уполномоченного Нью-Йоркского синдиката, созданного для финансирования строительства гоночной яхты для участия во всемирной выставке 1850 года в Лондоне

Милостивый государь!

Предлагаю построить для Вас яхту грузоподъёмностью не менее 140 тонн по таможенным мерам на следующих условиях.

Яхта будет изготовлена самым добротным по возможности образом, обшита медными листами, снабжена оснасткой и оборудована внутри каютами, кухней, столовой утварью, санитарной техникой и т.п. и будет полностью готова к мореплаванию. Выбор внутреннего оборудования яхты и меблировки предоставляются Вам. Выбор формы и конструкции корпуса яхты, её мачтовое и парусное вооружение предоставляются целиком мне, причём само собой разумеется, что яхта должна быть мореходным судном дальнего плавания, пригодным для навигации в океане. За готовое к плаванию и полностью оснащенное судно Вы уплатите мне 30 тысяч долларов на следующих условиях:

Готовое судно будет передано в распоряжение арбитра, господина Гамильтона Уилкеса, который по проведении в течении двадцати дней испытаний, какие он сочтёт нужными: решит, является ли яхта более быстроходной: чем любое другое судно в Соединённых Штатах:, которое будет состязаться с ним, или же не является таковой. Издержки, связанные с этими испытаниями: ложатся на Вас.

В случае, если арбитр решит, что яхта не является более быстроходной, чем любое другое судно, которое будет с ней состязаться, Вы полностью освобождаетесь от обязанности принять яхту и уплатить за неё. Больше того, аже если арбитр установит, что яхта более быстроходная, чем другие суда в Соединённых Штатах, Вам предоставляется право отправить яхту в Англию, записать её для участия в гонках против любого построенного там судна аналогичной величины, и, если яхта потерпит поражение, Вы вправе отказаться принять её. Все расходы по путешествию туда и обратно ложатся на Вас. Испытания быстроходности могут быть произведены в Англии любым способом, который Вы сочтете необходимым и изложите письменно.

Ответ

Милостивый государь!

Ваше предложение построить для меня яхту грузоподъемностью не менее 140 тонн по таможенным мерам за 30 тысяч долларов с уплатой на определенных условиях, изложенных в Вашем письме от 15 сего месяца, я довел до сведения нескольких моих друзей, интересующихся этим вопросом. Цена высокая, но, принимая во внимание благородный и спортивный характер Вашего предложения, испытания скорости и т. п., мы решили, что предложение такого рода отвергнуть нельзя. Я принимаю его, поэтому и прошу незамедлительно приступить к работе.

Ставлю только непременным условием, чтобы яхта была абсолютно готовой к испытаниям к 1 апреля будущего года.

В результате этой переписки была построена вот эта красавица:

Яхта "Америка" выигрывает международную гонку,

Яхта «Америка» выигрывает международную гонку, художник Fitz Henry Lane, 1851. Холст, масло.

Путь к победе для «Америки» был тернист — заносчивость американцев и консервативность британцев долго не позволяли осуществить гонки по взаимно приемлемым правилам. Но именно благодаря этой яхте до нас дошёл диалог между королевой Викторией и лейтенантом, командовавшим её судном:

— Вы видите яхты, лейтенант?
— Так точно, Ваше Величество.
— Которая идёт первой?
— «Америка».
— А которая второй?
— Второй нет, Ваше Величество. 2

Яхта выиграла кубок, который стал разыгрываться как переходящий приз в одной из самых престижных яхтенных гонок мира. Тот самый, что называется теперь Кубком «Америки» — в честь великолепного благородного судна, впервые доказавшего всему миру, что с британскими яхтсменами (на тот момент непобедимыми) можно и нужно соперничать.

Кубок «Америки»

Кубок «Америки»

Примечания:

  1. W.T.Lawson, M.W.Thompson. The Lawson History of America’s Cup. Boston, 1902, pp. 5-6
    Перевод по книге Влодзимежа Гловацкого «Увлекательный мир парусов». Москва, «Прогресс» 1981
  2. W.T.Lawson, M.W.Thompson. The Lawson History of America’s Cup. Boston, 1902, pp. 28