Tagged: рассказы

Выбор

Когда он немного подрос, мама рассказала ему, что он — последний в помёте, и поэтому она не имеет права менять его судьбу, но зато может показать смерть. Она сказала, что он, наверное, еще ничего не смыслит в смерти, но всё равно должен сам выбрать, хочет её увидеть или нет, потому что завтра их придут разбирать, и времени уже не останется. Он согласился.

Тогда мама рассказала, что он из её самого-самого последнего помёта, что она уже старенькая и плохо видит будущее, но то, что она видит, заставляет её грустить. Она приказала ему закрыть глазки, и он тут же увидел стены кремового кафеля, освещённые тусклой лампой, зеркало, отражающее какую-то одежду, а за ветхой пластиковой занавеской — заполненную водой стылую ванну, и в ней мёртвого человека, худого и очень старого, с белым, перекошенным на одну сторону лицом. Он понял, что дверь в ванную комнату заперта на задвижку, а с другой стороны перед дверью он увидел себя, взрослого, чёрного, с чуть поседевшей — это ведь седина? — мордой. Было странно, что в видении он такой худой и дышит часто и мелко, словно дрожит. Он лежит на пыльном линолеуме перед закрытой дверью в ванную комнату, а дальше по коридору угадывается вход на кухню, и там на полу валяется много разных вещей: тонкий прутик с привязанным бантом, салфетка, пустая чашка для воды, вылизанная насухо миска, а рядом — разодранная грязно-оранжевая сетка-авоська с луковой шелухой. Идёт время, ничего не происходит, только слышно, как за дверью иногда капает в ванну вода. Этот звук сводит его с ума, он силится понять, почему, но уже не может. Наконец капли перестают падать; он закрывает глаза, и после этого не видит уже ничего.

На следующий день в квартире стало шумно. К ним с мамой в комнату зашли чужие люди: две вертлявые девочки школьного возраста, пожилая полная женщина с твёрдым тихим голосом, а при ней — сухой молчаливый старик, пахнущий табаком. Раздались привычные возгласы умиления. Прячась за диванной ножкой, он знал, что за ним ещё не пришли. Девочкам предназначался самый старший из его братьев, а пожилой паре — сестрёнка, красивая, знающая себе цену умница. И тут время словно остановилось. Он вдруг узнал это лицо, эти редкие волосы, эти глаза, так страшно открытые во вчерашнем видении, и кольцо на худой руке, и даже ровную неуверенную улыбку, хотя про улыбку он придумал, наверное, только что.

Братики и сестрички стеснялись, дичились, сидели по углам, а он, словно загипнотизированный, смотрел, замирая от страха, в эти глаза, а потом вдруг, неожиданно для самого себя, вылез из-под  дивана, вышел на середину комнаты и сел прямо перед стариком.

В автобусе было холодно и шумно, неприятно качало, но он сидел за пазухой очень смирно, только прижимался к хозяину всем телом, вдыхал незнакомый табачный запах и тихо мурлыкал.

 

Безразличие Исиды

Перед глазами только горизонт. Волны не очень высокие, может быть, метра полтора. Восемьсот пятьдесят пять, восемьсот пятьдесят шесть, восемьсот пятьдесят семь, восемьсот пятьдесят восемь. Как же устали руки, но пока еще кролем, еще кролем, ну же, восемьсот пятьдесят девять, всё-таки никакой техники, слишком напрягаюсь, потому и устаю, восемьсот шестьдесят, уф.


Так. Еще сто сорок гребков, но мне надо отдохнуть. Оборачиваюсь, смотрю на берег. Песчаного пляжа не видно, белая полоса дюн, поросших чёрными корабельными соснами, выгнута дугой. Справа и слева на мысах угадываются маяки. Оказывается, волны здесь идут уже не в сторону берега, а под довольно сильным углом. Если судить по ориентиру — уродливому зданию ресторана — меня сильно отнесло влево. Надо это учесть.

Неожиданно, как раз на вдохе, сзади накатывает большая волна и накрывает с головой. У меня перехватывает дыхание. Судорожно кашляю, сморкаюсь, фыркаю, отплёвываюсь и снова захожусь в приступе неконтролируемого кашля. Дайте уже нормально вдохнуть! Из носа течёт, из глаз градом льются слёзы, и тут я понимаю, что замёрз.

Внезапно меня охватывает сильнейший приступ беспричинного, иррационального страха. Ноги кажутся совершенно незащищёнными. Из тёмной глубины исходит непонятная угроза. Я знаю, что внизу всего метров тридцать — Рижский Залив мелок, — но разумное объяснение не помогает. Это же больше моего роста! Я люблю море, люблю плавать, ныряю с аквалангом и обязательно когда-нибудь научусь управлять яхтой, но сейчас мне просто страшно. Что я здесь делаю? Зачем было снова заплывать так далеко одному, никому ничего не сказав, да еще в свежий ветер? Идиот! Романтичный придурок!

Сквозь беззвучные крики паникующего «я», негаданно проступает понимание, что тело, оказывается, продолжает плыть, а какой-то специальный участок мозга — считать гребки. Девятьсот сорок четыре, девятьсот сорок пять. Страх исчезает таке же внезапно, как появился. Я чувствую, как в горле толчками бьётся сердце. И вообще, разве я в первый раз плаваю один в море? Но сегодня у меня есть серьёзное дело: бросаю курить. Кого я еще могу попросить о помощи, как не любимую стихию? План прост: заплыть на тысячу гребков, подумать о том, что уже, наверное, пора завязывать с этой привычкой, которая убивает — и вернуться на берег другим человеком.

Девятьсот восемьдесят один. Я перешёл на плавание брассом — руки устали и замёрзли, предплечья словно онемели. Еще немного. Еще. Еще. Еще. Девятьсот девяносто восемь. Не может быть. Ну…всё. Всё! Всё!!!

Разворачиваюсь на спину и расслабляюсь. Ощущение блаженной истомы разливается по телу, но почти сразу сквозь него проступает холод. Стараюсь не обращать на него внимания. Еще немного. Ну пожалуйста. Смотрите, у меня прошел насморк (я заходил в воду с совершенно недышащим носом), мне хорошо. Хорошо. Только очень холодно. На солнечный диск наползла огромная тёмно-серая туча, и очевидно, что быстро она не пройдёт. Ветер усиливается.

Наконец тело начинает бить крупная дрожь. Пора. Пора обратно. Как же мне хочется бросить курить! Умоляю! На моих дайверских часах, купленных когда-то в Кота-Кинабалу, два часа пятьдесят пять минут. Я вошёл в воду сорок пять минут назад. Или нет? Я уже не уверен во времени. Смотрю на небо, на изгиб побережья, на далёкие дюны и птиц, взлетающих с воды. Как же далеко я заплыл!


Сориентировавшись, направляюсь к берегу. Назад уже не спешу, плыву размеренным брассом, экономлю силы. Гребок, ещё, ещё, ещё. Каждый выдох пахнет прокуренными лёгкими. Смрад пепельниц, мокрых окурков, клубов дыма в ресторанчиках и ночных клубах. Миазмы жжёной бумаги, пропитанной селитрой. Горький трубочный табак. Вон из лёгких! Я вхожу в странное ритмическое состояние, словно бы отстраняясь от происходящего. Совершенно не волнуюсь, что берег приближается очень медленно. Краем сознания отмечаю, что боковое течение усиливается. Что-то касается лодыжки, скользит по внутренней стороне ноги к колену и исчезает. Мне всё равно. Я весь сосредоточен на дыхании, я — само дыхание, и вселенная расширяется и сужается в такт ритмичной работе уставших лёгких, очищая, питая, благословляя мои альвеолы. Ах, как же хорошо вдыхать вкусный, свежий, божественный морской воздух! Я никогда не буду курить! Ещё! Ещё! Ещё!

Дрожь успокоилась, я согрелся, хотя руки и ноги совершенно окоченели. Ноет правое ухо, надутое ветром. Ужасно устали шея и плечи. Снова появляется беспокойство, но я легко с ним справляюсь. Дюны заметно приблизились. Я уже не борюсь с боковым течением, гребу прямо на линию прибоя. Какая разница, где именно выбраться на берег? Потом как-нибудь найду оставленную одежду. Еще гребок, еще.

Я не отдыхаю, лишь периодически сокращаю частоту движений, только бы держаться на поверхности. Кажется, что так проходит целый час. Начинает моросить дождь, и вода становится похожа черное масло, покрытое мелкой рябью. Наконец я оказываюсь в полосе белых бурунов. Это — третья или четвёртая мель, одна из тех, что опоясывают побережье залива. Нащупываю под ногами песчаное дно, волнистое и шершавое, но встать с первого раза не могу — совершенно не держат ноги. Из-за этого чуть не захлёбываюсь, поймав затылком волну. Вода стала очень тёплой, но это уже не имеет значения. К берегу! К берегу!

По прошествии вечности я выползаю на пляж. Поднимаюсь на ноги. Тело весит тонну, и я с трудом справляюсь с желанием упасть на песок и отдохнуть. Ветер оказывается холодным и пронизывающим — куда холоднее воды — а вдоль по кромке прибоя прогуливаются под зонтиками ни о чём не подозревающие люди. Они из другого мира. Я — словно верующий после причастия в толпе грешников. Им не понять. Бессмысленные потребители ежедневных благ. Меня охватывает острое чувство превосходства.

Я замёрз, как Уолтер Герберт на Северном Полюсе. Надо искать оставленную одежду. Заставляю себя переставлять ноги. Сначала еле иду, потом перехожу на быстрый шаг и, наконец, бегу трусцой. Это —странный бег: меня шатает из стороны в сторону, словно пьяного. Парочки с детьми смотрят осуждающе, но мне всё равно. Лишь бы согреться! Лишь бы согреться! Лишь бы согреться!

На следующий день я закурил. Сфокусировав глаза на красном огоньке сигареты, удивлялся, каким вкусным может быть яд, и одновременно размышлял о том, что никогда до этого я не испытывал столь сильного чувства вины из-за, казалось бы, пустяка. Впрочем, пустяка ли? Зачем этот обман? Я предал самого себя. Обманул Море. Перечеркнул его старания. Его чистоту. Его воздух. Втягивая в лёгкие дым, ощущал себя почти трупом. Героиновым наркоманом, которому осталось совсем немного. О завтрашнем дне можно было больше не думать. Снова — падение в пропасть. Стремительное движение вниз. Захватывающее дух отступничество. Еще. Еще. Еще.

Конец истории банален. Я бросил курить через полгода после описываемых событий, а они произошли, по-моему, лет пять назад. А в этом году сдал на капитанские права. Некоторые молитвы, оказывается, не так легко отменить.