Новая Гвинея

Статья для журнала «Патрон», июль 2018

Путешествие в каменный век

В глубине тропического леса Западной Новой Гвинеи струит мутные воды река Браза. На диалекте одного из племён это означает «змея». Она и похожа на длинную змею с жёлтой мокрой кожей, ползущую среди душных малярийных зарослей. Река здесь – единственная транспортная артерия, соединяющая убогий городок Декай с многочисленными деревушками, разбросанными в джунглях. По реке ходко идёт моторная пирога, а в ней в компании трёх друзей, рулевого и проводника сижу я. Сюда мы добирались через всю Новую Гвинею, самолётами, автомобилями, пешком. Нам довелось посетить несколько местных племён, познакомиться с бытом и обычаями папуасов, уже знающих, что такое сигареты, деньги и электричество.

До многих деревень, расположенных глубоко в джунглях, можно добраться лишь по реке

Но теперь нас ждёт самая волнующая часть экспедиции. Эта пирога – настоящая машина времени, и чем дальше мы проникаем в джунгли, тем глубже погружаемся в прошлое. Где-то там, через два дня пути по реке и еще два дня пешком через топи тропического дождевого леса мы надеемся встретить таинственное племя короваев, до сих пор живущее в каменном веке. В поселениях, куда мы планируем добраться, местные жители никогда не видели чужаков, а тем более белых людей. Всю дорогу до этого момента мы разнообразили завтраки таблетками от малярии и шутили по поводу кулинарных достоинств друг друга в глазах местных жителей, но теперь шутки на эту тему как-то сами собой иссякли. 

Людоеды не пробегали?

Сегодняшний переход по реке займёт весь день, и мы планируем заночевать в какой-нибудь деревеньке, что скупо раскиданы по берегам. Река пустынна, и лишь иногда встречаются другие пироги, но чем глубже в джунгли, тем реже. Изредка в береговых зарослях видны песчаные намоины, этакие грязноватые пляжики. На них местные жители с помощью примитивных инструментов моют золото, иногда – хорошо организованной артелью, а то просто мужчина и при нём мальчик с ситом стоят на коленях в липкой серой глине. Мы с проводником Маком коротаем время за беседой под шум мотора. Я то и дело записываю в дневник его слова. Мак – местный, папуас из племени Яли, но мы разговариваем по-английски. Еще он знает индонезийский и родное наречие. Мак – дитя двух культур: детство провёл в посёлке в глубине джунглей таинственной долины Балием, а потом получил кое-какое образование в Вамене и теперь работает проводником. Та долина, родина Мака, затеряна в горах и полностью изолирована от других частей острова, добраться туда можно лишь самолётом. Даже первому миссионеру, принесшему христианство в те места, отчаянному смельчаку Ллойду ван Стону пришлось прыгать к папуасам с парашютом. Впрочем, здесь лучше всего предоставить слово самому Маку:

Мак, наш проводник, с сыном. Еще в городе, в цивильной одежде.

— Я из племени Яли. Вот, посмотри, это мой папа. Его зовут Лиа. Раньше он охотился на людей. Говорил, что человеческое мясо сладкое, лучше свинины. Он был хороший охотник. Знал лес, умел его слушать, читать следы. И скромный был очень. Бывало, убьёт кого-нибудь из соседнего племени, а то и двоих,  да и оставит на тропе. Потом возвращается в деревню и говорит: нашёл в лесу добычу. Все, конечно, радуются. Мужчины идут в джунгли, к указанному месту – а там не дети какие-нибудь лежат, а воины настоящие, недавно убитые. Спрашивают папу: это ты добыл? Нет, говорит, не я. Тут уже лежало. Очень скромный был. Все его любили, уважали. Он настоящий мужчина, мог семью прокормить. Даже сейчас еще очень крепкий. Только старенький уже совсем. У меня мозг уже испорченный, западный. Вот, посмотри, я одеваюсь по-вашему, и показываю тебе фотографии на мобильном телефоне. Умею интернет. А у папы мозг еще старый, настоящий, хоть он теперь и христианин. У него даже имя есть христианское. Но посмотрел бы он на вас — не на тебя, Макс, ты худой совсем, неинтересный, а вот на тебя, Андрей, посмотрел бы — и сказал: Господи Иисусе, я б его съел! Сколько мне лет, я не знаю. Мама умерла от малярии в 1999 году, но даже перед смертью мне не призналась. В паспорте записан день рождения: 1 января, и год примерно поставили, когда документы оформляли. По ним получается, что мне 38 лет, и если это так  – сам я человечины не пробовал, наверное. Последние зарегистрированные случаи каннибализма были на острове в 1986 году. Это всё христианские миссионеры, они людей есть не позволяли, говорили так: кто кушает ближнего, не попадёт в царство божие. Все захотели в царство божие и есть людей перестали, но стали хуже питаться. Человека-то добыть проще, чем зверя. Но, с другой стороны, почём я знаю, чем меня в детстве кормили? Папа-то хороший был охотник…

Мак замолкает, видимо, обратившись к воспоминаниям. Молчу и я, листая записи и вспоминая то, что знаю об истории этих мест.

Между черепами и Иисусом

На другой стороне Земли

Новая Гвинея – большой остров на север от Австралии. Примерно 40 тысяч лет назад сюда попали первые люди, покорявшие Океанию – отчаянные мореплаватели каменного века, чьи познания в навигации и морском деле до сих пор поражают воображение. На плотах и долблёных пирогах они пересекали бескрайние водные просторы, месяцами не видели берегов, выживали в суровые шторма и иссушающие штили и умудрились заселить каждый мало-мальски пригодный клочок земли, что скудно разбросаны по всеобъятной глади Тихого океана. В конце концов, достигли Австралии и Новой Гвинеи. Первые поселенцы увидели поразительный мир. До появления европейцев здесь, как и в Австралии, не было крупных животных, лишь птицы да разнообразные сумчатые. До сих пор из млекопитающих (не считая завезённых европейцами и частично одичавших свиней да крыс с мышами) тут обитают только древесный кенгуру, знаменитая поющая собака, сумчатый барсук, разные виды кус-кусов и еще кое-что по мелочи.

Пироги с балансирами до сих пор активно используются на побережье

Отсутствие крупных, пригодных для одомашнивания животных не позволило развиться животноводству, а тяжёлый тропический климат — сельскому хозяйству. Новые хозяева джунглей были вынуждены заниматься охотой и собирательством. Время на острове застыло. В Европе и Азии человечество вышло из каменного века в бронзовый,  создавались и рушились империи, железный век сменился индустриальным – а обитатели Новой Гвинеи, отрезанные от мира, продолжали жить, как их предки десятки тысяч лет назад, с каменным топором и луком в руках.

Первобытные люди были убеждёнными каннибалами. Многочисленные находки с древних стоянок по всему миру являют нам свидетельства следов кулинарной разделки на человеческих костях. Неандертальцев наши предки просто слопали. И это – в Европе, где животный мир был очень разнообразным и по лесам бродило множество вкусных и полезных зверей. Что же говорить об изолированной Новой Гвинее, где добыть на охоте сумчатую крысу – это кулинарное событие недели. На протяжении всей здешней истории – а последние случаи поедания людей были зафиксированы в конце 1980-х годов (!)  –  человечина была не просто способом разнообразить семейный стол, но и существенной частью полноценного рациона питания.

Племя Хули из провинции Хела. Закончив пляски на фестивале традиционных обрядов, танцоры, похожие на птиц, возвращаются в свои хижины, где живут большими семьями  по десять-двенадцать человек в одном  помещении.

Если соседи для тебя – прежде всего еда, то говорить с ними о погоде нет никакого резона. Папуасы общались лишь с соплеменниками, и за тысячи лет диалекты изолировались. Сейчас на территории, в 10 раз превосходящей площадь Латвии (а это не очень много, посмотрите на карте) существуют около полутора тысяч полноценных самостоятельных языков! Вильям Фолли в своей знаменитой монографии утверждает, что эти языки принадлежат, по меньшей мере, к 60 абсолютно изолированным языковым семьям. Такого лингвистического разнообразия нет больше нигде в мире. Рядовая ситуация, которую я видел своими глазами: несколько мелких деревень вокруг озера, все в прямой видимости друг у друга – и жители этих деревень говорят на совершенно разных языках. Именно поэтому появление в 19 веке европейских колонизаторов принесло не только все виды порабощения, но и возможность поболтать с соседом. Рабам на плантациях нужно было как-то общаться, надсмотрщикам – ругаться, хозяевам – ставить непосильные эксплуататорские задачи. Стали образовываться пиджин-языки: смесь наречия колонизаторов с местными диалектами. Появились средства межэтнического общения, и папуасы впервые заговорили с иноплеменниками. Сейчас в восточной части острова функцию общего языка выполняет ток писин, а в западной – индонезийский. Если вы говорите по-английски, то немного поймёте и на ток писин: «гут» означает хороший, «хаус» – дом, «мэри» – женщина, а «соп» – мыло.

Церемония изгнания злого духа Амо Масалаи. Племя Чимбу из одноимённой высокогорной провинции  Папуа-новой Гвинеи было открыто в конце 1930-х годов. В древние времена они проводили церемонии сродни экзорцизму и устрашали врагов, разрисовываясь скелетами.

К концу XIX века Новую Гвинею окончательно поделили между собой несколько держав. Голландцам досталась западная часть, немцы получили северо-восточную, а англичане – юго-восток острова. Это сейчас Нидерланды – некрупная европейская страна, полная любителей тюльпанов и псилоцибиновых грибов, а в то время это была морская держава под стать Великобритании. Россия тоже претендовала на часть папуасских угодий: знаменитый исследователь Николай Николаевич Миклухо-Маклай, который провёл на этих берегах много времени и проделал грандиозную исследовательскую работу, в 1870-х годах неоднократно обращался с петициями к государю, предлагая установить российский протекторат над частью побережья на северо-востоке острова. И, если бы не нерешительность Александра III, у россиян, возможно, был бы в коллекции еще один приличный пляж. Отголоски просветительской деятельности Миклухо-Маклая слышны и сегодня: в провинции Маданг деревни вдоль берега, отмеченного на британских картах как Maclay Coast (то есть, Берег Миклухо-Маклая) местное население называет топор и кукурузу – «топор» и «кукуруза».

В 1906 году британская часть острова торжественно передаётся под протекторат Австралии, а по итогам первой мировой Австралия получает и германский кусок. Хозяев остаётся двое: Нидерланды на западе и Австралия на востоке. Во вторую мировую остров оккупирует Япония, и военщина Страны Восходящего Солнца устраивает местным такую кровавую баню, что папуасы, забыв о внутренних кулинарных разногласиях, активно помогают союзникам. Ныряя на северо-востоке острова с аквалангом, мне довелось увидеть лежащий на океанском дне сбитый американский B-25. И такого железа вдоль берегов покоится изрядно.

Женщины племени Кусум имитируют птиц. Они каждый день так не ходят, только на фестивалях и в праздничные даты. Ну и для нас вот нарядились.

Наступило новое время. Колонии превращались в новые государства на карте мира. Казалось, Новую Гвинею ждёт похожая судьба – самоуправление, собственная валюта, ухабистый путь к светлому будущему и портрет королевы на подарочных монетах. Австралия готовится дать независимость восточной половине острова, Голландия – западной, с перспективой объединения в единое независимое государство. В 1961 году в самостоятельной уже «голландской» части проходят выборы в парламент – и тут на эту территорию вторгаются индонезийские войска. Это – очень печальная страница истории Западной Новой Гвинеи, которая не перевернута до сих пор. Оккупанты подвергают местных жителей практически геноциду, изгоняют с мест обитания. К настоящему времени количество погибших в этом конфликте папуасов составляет – вдумайтесь в эту цифру – 300 000 человек. Почему же мы не видим ежедневно на экранах телевизоров пламенных ораторов, призывающих дать независимость папуасам? Ответа я не знаю, но, возможно, дело как всегда в в финансовых интересах. В горах недалеко от того места, где сейчас идёт наша пирога, находится месторождение Грасберг – самый большой в мире золотой рудник, где добыча идёт открытым способом. Золото просто-напросто копают экскаваторами.  90% прав добычи принадлежит знаменитой корпорации Freeport-McMoRan. Договор с правительством Индонезии заканчивается в 2021 году, и компания очень надеется на его продление. Новая Гвинея обладает самыми большими запасами золота в мире, и одними из самых больших – меди. Богатые недра – серьезное препятствие на пути к национальному самоопределению.

Глиняные люди Пога из племени Каугу. Папуа Новая Гвинея. 

Искусственно проведённая на карте граница разделила народ на две части. Индонезия назвала «свою» сторону острова провинцией Ириан-Джая, или Западной Новой Гвинеей, и два с половиной миллиона переселенцев с острова Ява устремились на завоёванные территории. Австралийцы сдержали обещание, и восточная часть в 1975 году становится самостоятельным государством Папуа-Новая Гвинея.

Разница между половинками острова огромна.

Вождь одной из семей Кусум со старшими жёнами. 

На независимом востоке местные жители продолжают чтить обычаи предков, но ходят в сельпо за необходимым. Наряжаются в традиционные одежды в дни свадеб, рождений детей и похорон — но участвуют в крёстном ходе и посещают местную церковь,  напоминающую небольшой, но опрятный сарай. Христианская община выступает объединяющим фактором, при этом у многих до сих пор по несколько жён, а в специально отведённой для этого хижине лежат черепа и косточки предков, чтобы с ними было удобно общаться. Мол, здравствуйте, бабушка, здравствуйте, дедушка, заглянул к вам на минутку, но уже бегу –  в церкви сегодня интересная проповедь. Государство печётся о сохранении идентичности и культуры,  устраиваются регулярные фестивали народных костюмов и танца, и деревенские жители охотно в них участвуют, чтобы потом вернуться домой, где в крытой пальмовыми листьями хижине с открытым очагом по центру живут по десять — пятнадцать человек, мужчин, женщин и детей в одном небольшом помещении. Старое соседствует с новым, живут бедно, но выглядят, в основном, счастливыми.

Навестить предков можно, просто зайдя в соседнюю хижину. Племя Кусум. Папуа-Новая Гвинея.

Здесь нужно быть внимательным к безопасности бумажника. Здесь цены таки заоблачные, каких я не видел и в Великобритании. Это не специальные туристические цены, нет. Например, если вам повезёт, сможете купить на рынке прилично откормленную свинью за две с половиной тысячи долларов. Если хорошо поторгуетесь, конечно. Иметь свинью может только реально богатый человек, глава клана. Или крупной деревни. Вот что значит замкнутая на себя экономика. Хлебная лепёшка  стоит несколько долларов. Понятно, что мало кто такой хлеб покупает, вся еда для себя выращивается и производится своими руками.

Да что еда – никогда до этого мне не приходилось отдавать 150 долларов за ночь в комнатёнке с топчаном, из которого торчат пружины.

Население Ириан-Джая, индонезийской части, расколото на две части, местных папуасов и переселенцев. Это разные типажи, и внешне, и по культуре. Индонезийцы — в подавляющем большинстве, мусульмане. В то время как папуасы в основном исповедуют христианство. Приезжие служат в армии и полиции, составляют существенную часть государственного аппарата и бизнеса. Людей в форме довольно много на улицах. Открытой непримиримой вражды я не видел, но разговаривал с местными, которые мечтают взять в руки автоматы и изгнать ненавистных оккупантов. Во многих семьях до сих пор живы воспоминания о погибших родственниках. При этом желание войны за независимость  удивительным образом сочетается в этих людях с мечтой о небольшом собственном бизнесе с главным офисом в Джакарте, столице Индонезии. В целом, индонезийская часть острова кажется более облагороженной и продвинутой, если угодно. Городки и посёлки современны. Дороги и инфраструктура лучше, цены — ниже в разы, да и уровень криминала, судя по всему, тоже отличается от Папуа-Новой Гвини в лучшую сторону.  

Сейчас мы в западной индонезийской части. И нам пора устраиваться на ночлег.

Сквозь джунгли в прошлое

Очень продвинутая, современная деревня на берегу, построенная для папуасов индонезийским правительством. Это я, честное слово, без сарказма. 

С маленькой пристани, почти утонувшей в глинистом берегу, раздаются приветственные крики, и наша пирога пристаёт к берегу. Возле леса приютилось несколько хижин на высоких сваях, проложены мостки. Нужно сказать, что Индонезия старается как-то помогать местному населению. Посёлок, в котором мы планируем переночевать, построен на государственные деньги, и их точное количество и год постройки торжественно указаны на табличке на нескольких языках, включая английский. Нам выделяют главный сарай, который жители гордо называют «дом собраний». Мы раскладываем спальные мешки на дощатом пыльном полу, и вскоре в помещение заходят мужчины и садятся на пол вокруг нас. Понятия личного пространства у папуасов нет, да и откуда ему взяться, если они привыкли жить в одном помещении большой семьёй. Мы угощаем хозяев сладким чаем, который приходится им очень по вкусу. Начинается неспешный разговор. Местные жители называют себя племенем Читак. Они – весьма продвинутые и цивилизованные папуасы. Слезли с деревьев аж в начале текущего тысячелетия. Лет пятнадцать уже, как слезли, рассказывает нам через переводчика вождь. Раньше строили дома на деревьях, а теперь живут возле реки, умеют рыбачить и владеют лодками и небольшой пристанью.

– А сколько человек живёт в деревне? – спрашиваю.
– Примерно 52 человека, – степенно отвечает вождь.
– Как это – примерно? – удивляюсь я.
– Ну так, более-менее…

Папуас

Мы разговариваем до глубокой ночи. Потом выходим под звёздное небо южного полушария. Нас обволакивает долгожданная ночная прохлада.  Еще один день по реке – а дальше марш-бросок через джунгли.

В джунглях

Если вы никогда не были в джунглях, представьте себе высоченные деревья с влажными, обросшими стволами. Их кроны создают полумрак, но не дают прохлады. Жаркий воздух напитан водяными парами и пряными гнилостными испарениями. Ты часами идёшь по колено в липкой жиже, иногда выбираясь на сухие пригорки, иногда переходя вброд или по хлипким стволам чёрные ручьи и речки. Под ногами у тебя чавкающее, хрустящее, гниющее, растущее и умирающее болото, источник жизни и вместилище смерти. Всё тянется отсюда ввысь, к солнцу, к кронам деревьев, и всё возвращается сюда, чтобы снова стать частью этого ведьминого варева. Гудят комары и мошки. Тяжёлые сгнившие ветви деревьев отламываются под собственной тяжестью и с прелым хрустом падают вниз. Каждая лиана, каждая веточка, корень, росток стараются сделать тебе подножку, остановить, повалить в жижу, в которой они скрыты. Одежда склизкая и мокрая насквозь, нет ни одной сухой нитки в буквальном смысле. Вода и твой собственный пот пропитали её, ты мокрый, как и всё вокруг тебя. Расхожая фраза об американских солдатах, гнивших заживо в лесах Вьетнама, обретает тут истинный смысл. Мне и раньше доводилось ходить в джунглях, но ничего, подобного здешнему лесу, я еще не видел. Лучшая обувь для этих мест – высокие резиновые сапоги, а лучше – совсем без обуви, босиком, как идут наши носильщики. Они-то здесь дома. Эти молодые люди в шортах и майках, прыгающие с кочки на кочку с нашими рюкзаками за спиной и луками и копьями в руках – самые настоящие короваи. Они – дети тех немногих, кто принял решение переселиться из джунглей на реку и принять спорные дары цивилизации. Это позволяет нам разговаривать с дикими представителями их народа: Мак переводит нашу речь с английского на индонезийский, а эти юные полиглоты – уже на язык короваев. Невысокого роста, поджарые и стремительные, как гончие, они идут по лесу и перекликаются с кем-то высокими певучими голосами. Мы второй день в джунглях, и многие в округе уже знают о нашем визите. От деревни к деревне передают, что в лес пришли гости.

Я в компании двух вождей. Структура пищевой цепи здесь неочевидна. 

Прошлую ночь мы провели в глубине джунглей, в крошечном посёлке диких короваев под названием Маркус Куани. Её хозяин прославился на весь мир в 2011 году, когда BBC сняло нашумевший фильм и впервые познакомило мир с этим племенем. Он, конечно, видел белых, и в его деревне под ногами ходят куры. Но сейчас мы направляемся еще глубже в  сельву, в гости к людям, которые никогда не видели чужаков.

Маркус из рода Караваи, звезда BBC

Наконец в середине второго дня пути в кронах деревьев появляются силуэты крыш, и мы входим в почти пустую деревню.

Скворечник на семью

Короваи строят дома на деревьях, на 10-метровой высоте. Здесь несколько таких домов, а еще пара хозяйственных построек, которые расположены на уровне земли.  Расчищен большой участок леса, даже не верится, что люди могли сделать такое каменными топорами. Никого нет, лишь возле центрального хозяйственного строения сидит на корточках невысокого роста крепкий мужчина лет 60-ти. Сухой и жилистый, он одет, как и все прочие жители этих мест, в слегка усложненный костюм Адама. Вокруг пояса у него длинная тонкая белая лиана да половой член обёрнут зелёным листком. Это – Óни, глава рода и хозяин деревни Моронгатун. Он подчёркнуто не проявляет никаких эмоций и лишь в его чёрных глазах мерцает настороженное любопытство. Мы останавливаемся перед ним. Наши носильщики здороваются на своем языке, а Мак говорит несколько слов, тоже приветствуя вождя. Носильщики переводят. Мы вручаем подарки: свёрток с едой, кое-что из предметов обихода. После того, как получено разрешение, носильщики отводят нас к выделенному месту ночлега, видимо, специально построенному по случаю нашего визита. Это небольшой помост с крышей из пальмовых листьев. Мы раскладываем рюкзаки, спальные мешки, устраиваемся. Потом спускаемся к реке, текущей рядом, и, наконец, стираем одежду и купаемся. Прохладная вода смывает усталость двухдневного перехода по сельве, и мы возвращаемся в деревню.  

Если б мишки были пчёлами…

Через некоторое время в джунглях раздаётся протяжный певучий зов, потом еще один, и из зарослей выходят несколько мужчин, одетых, точнее, раздетых так же, как и вождь, и так же вооружённых. Я смотрю на этих людей, и сердце замирает. Я понимаю, что нас разделяет не сотня-другая лет развития цивилизации, как, например, с индейцами-кечуа. Нет – между нами десять тысяч лет. Передо мной – настоящие охотники-собиратели верхнего палеолита. Они не умеют разводить животных и выращивать растения. Сама идея посадить что-то в землю просто не приходит им в голову. Они поддерживают огонь в очагах, охотятся на небольших животных и добывают в реке рыбу и моллюсков. В руках у них луки и стрелы с искусно выточенными отполированными кремниевыми наконечниками. Они довольно красивы: правильные черты лиц, сухие тела, скупость и точность в движениях.

Вождь

Первобытные люди, согласно антропологам, имели мозг крупней, чем мы с вами сегодня. И были они гораздо умней – не в смысле образования, а по количеству и качеству знаний, которыми вынуждены были обладать. Охотник-собиратель должен был различать все сорта растений и их свойства,  все виды животных и их повадки, все детали природы, которая его окружала. Он умел строить жилища, разводить огонь, готовить, охотиться, воевать, растить детей и играть множество сложнейших социальных ролей. Он был универсалом – всё делал сам, разделения труда еще не существовало. Цивилизация уменьшила требования к объему знаний: теперь выживает даже тот, кто не отличит мухомор от сыроежки и не способен разделать тушу свиньи. Интересно, каков объем мозга людей, которые только что вышли из джунглей и смотрят на меня с безразличным любопытством?

В деревне караваи

Когда приходишь к кому-то в гости, хорошо знать, что считается приличным, а что нет. Показаться невежами в глазах этих людей нам хотелось меньше всего. Мы были тихими и внимательными, и эта стратегия себя оправдала. Насколько я могу судить, местные жители считают нормальным без спроса входить в дом, садиться у очага. С другой стороны, громко разговаривать и махать руками, да и вообще выражать любые эмоции мужчине не пристало, поэтому они выглядят поначалу весьма недружелюбными. Мы со своими улыбками, видимо, напоминали им детей. Мы и были детьми в сердце тропического леса, на расстоянии многих дней пути от ближайшего цивилизованного посёлка.

Сын вождя

Видимо, мы понравились местным, и к вечеру в деревню вернулись женщины с детьми. В отличие от мужчин, они как раз демонстрировали эмоции: любопытство, дружелюбие, иногда – глубокую, почти показную застенчивость. И всё время оставались на вторых ролях. К вечеру большинство деревни сидело у нас на помосте, хотя женщины подняться не решились, и толпились вокруг любопытной группкой вместе с разновозрастными детишками. В деревне полтора десятка обитателей, так что все компактно разместились. Кипятить воду короваи не умеют, вся их кулинария сводится к обжариванию добычи на открытом огне, но носильщики принесли из деревни  котелок, и вскоре мы приготовили сладкий кофе с молоком и всех угостили. Женщины тут же напоили детей, включая грудничков. Все остались очень довольны.  

Бабушки, как и везде, помогают растить детей. Наверное, балуют. 

Весь день мы ходили по всей деревне, поднимались в дома, фотографировали обитателей и пытались вести беседы. Демонстрация фотографии моего кота на мобильном телефоне произвела среди девушек деревни фурор. Женщины показывали нам детей, бабушки – собак.

Собаки, между прочим, не завезены сюда европейцами – они местные, с историей в несколько тысяч лет островной жизни

Все жители деревни – родственники, по сути – одна большая семья. Дома на десятиметровой высоте они строят очень искусно. Ночевать на верхотуре прохладнее и проще отбиваться от врагов, если те нападут. У короваев в соседях испокон веку обитало кровожадное племя асматов, каннибалов и грозных охотников, которые, вероятно, повинны в смерти молодого Майкла Рокфеллера, когда он пытался исследовать их территории в 1961 году. Еще короваи верят, что в джунглях обитает красноглазый дьявол, который подкрадывается к ночующим на земле и ворует их внутренности, заменяя глиной, и от этого человек умирает. А по деревьям красноглазый дьявол, бестолочь такая, лазать не умеет. Так что строить хорошо укрепленные жилища в кронах было частью стратегии выживания.

Девушки – они такие девушки

Чтобы подниматься в дома на деревьях, папуасы подвешивают ко входу древесные стволы с вырубленным в них ступенями. Эти импровизированные лестницы можно легко и быстро втянуть наверх, превращая дом в крепость. Женщины ловко карабкаются по ним, держа подмышкой младенца, в то время как второй ребёнок висит  за спиной, обхватив маму за шею. Хороший хватательный рефлекс у нас, приматов — важный инструмент выживания в тяжёлом детстве. Наверху в жилищах – несколько очагов. На стенах развешены странные вещи, то ли сушеная еда, то ли предметы какого-то культа. Тем не менее, все довольно чисто и опрятно.

Лестница в небо

Строения поверху соединены друг с другом тонкими, сделанными из нескольких хлипких жердочек мостками, по которым можно перебираться. Назначение строений тоже разное: одно, видимо, служит женской половиной и кухней, а второе – мужской половиной, где хранится оружие, инструменты, различные полезные предметы. Отношения между мужчинами и женщинами, хотя и выглядят достаточно прохладными, на самом деле дружелюбные. Вся семья  работает для общего блага. Мужчины охотятся, женщины собирают кору пальмы саго и личинок короеда из её трухлявых стволов. Охотникам помогают собаки, и это не завезённые европейцами животные, а местная порода, которая появилась на острове около 6000 назад. Собаки небольшие, дружелюбные, но по деревне ходят стреноженными – одна нога закрепляется в импровизированном ошейнике, и пёс прыгает на трёх. Возможно, это было сделано в связи с нашим приходом.

Будущий охотник и воин

Охотники-собиратели живут на одном месте столько, сколько позволяет природа – пока не будут выловлены все животные, не оскудеет рыба в реке, не истощатся запасы пальм саго. Это означает, что раз в год или полтора семья вынуждена сниматься с обустроенной территории и искать себе новое место обитания.

Солнечный камень

О верованиях короваев, системе их меновой торговли и внутриплеменных отношениях известно крайне мало. Ещё недавно они тоже были каннибалами. Сюда еще не добрался асфальтовый каток, но следы цивилизации уже видны, и мы – часть этого процесса. Среди утвари обнаруживается большой пластиковый красный таз, очевидно – предмет гордости и признак достатка. Как он сюда попал? Возможно, через соплеменников, живущих на реке. После нашего визита сокровищница племени пополнилась моим ножом и зажигалкой Мака.  

Лепёшки саго

К вечеру в деревне раздались восторженные голоса – нас звали, чтобы угостить, как самых дорогих гостей. В центральной хозяйственной постройке нам торжественно продемонстрировали ползающих в том самом красном тазу пятисантиметровых личинок. Дерево саго даёт папуасам многое: листья для построек, муку, которую они перетирают из коры и пекут на костре. И, конечно, вот этих сочных жирных личинок, ценнейший источник белка. Их едят живыми, и наш отчаянный Макс слопал трёх, я же предпочёл жаренных с зеленью. Что могу вам сказать? Они вкусные, но непривычные: жесткая шкурка лопается на зубах, брызгая соком, да колючая головка неприятно царапает язык. А так ничего себе блюдо. Мне понравилось. Местные считают его вкуснее мяса древесной крысы. А вот лепешка из коры дерева саго пресная, хотя и довольно сытная. В общем, угостили нас по-королевски.

Личинки саго: ам-ням-ням-ням-ням!

Я подарил вождю привезённый для этого из Латвии кусок янтаря и через переводчиков рассказал ему о солнечном камне, который море моей страны изредка выкидывает на берег. О камне из далёких времён, когда даже человека на Земле ещё не было, который тонет в пресной воде и плавает в солёной. Он принял подарок, протянув руку и не выказав никаких эмоций ни улыбкой, ни кивком, ни словом. Как и положено вождю.

Вкусная и полезная сумчатая крыса

Стемнело, и мы устроились на ночлег. Часть мужчин ушла на ночную охоту. Джунгли звучали стереофонически, пахло чем-то невообразимым. Ко мне на колено приземлился богомол размером с ладонь и охотно позировал, страшно размахивая пилообразными передними ногами.  В домах короваев до утра горели огни, и было слышно, как они разговаривают, возможно, обсуждая гостей и подарки. А я не мог заснуть, и размышлял о том, что пройдет ещё, может, с десяток лет, и последние дикие племена этой загадочной земли потеряют свою вековую идентичность. Хорошо это или плохо? Я считаю, что хорошо, но немного грустно. Короваи выглядят счастливыми, но жизнь к ним беспощадна. Лес даёт всё, что нужно для выживания, но скупо и неохотно, поэтому видно, что они недоедают, особенно дети.  Средняя продолжительность жизни – 35 лет, хотя попадаются и старики. Малярия летальна. Так что мы, возможно, одни из последних белых людей, которым довелось познакомиться с совершенно дикими представителями их рода.

Ночной гость на моём колене

И всё-таки на острове, возможно,  еще остались неисследованные места и неоткрытые племена.  Мак, наш проводник, рассказывал, что пытался несколько лет назад провести группу телевизионщиков из Джакарты на территорию Баузи, где одно из племён живет наподобие амазонок, женщин без мужчин, держа собак вместо мужей, а для размножения отлавливая юношей из соседних племен, насилуя их и пожирая. Группу с проводником во главе не пропустили эти самые соседи, говоря, что это слишком опасно. Возможно, экспедиция по обмену опытом, организованная  оголтелыми феминистками из третьей волны, могла бы добавить немного знаний в мировую научную копилку? С этой счастливой мыслью я заснул.

Наутро пришла пора расставаться. Охотники добыли ночью древесную сумчатую крысу, которую по-быстренькому опалили на костре, нарубили на куски каменным топором и зажарили. Носильщики подкрепились кусками крысы, завёрнутыми в лепешки саго. Мы тепло попрощались с хозяевами. Мужчины племени остались непроницаемы, а вот у вождя – или мне показалось? – чуть приподнялись уголки губ. Мы вошли под полог тропического леса и двинулись в сторону цивилизации.

Через какое-то время один из носильщиков спросил через Мака, нет ли у меня еще одного солнечного камня, что я подарил вождю? Я ответил, что, к сожалению, у меня был только один. И улыбнулся, сам не знаю, почему.

Немного Венеции

Венеция

Венеция жаркая, Венеция людная, Венеция непомерно дорогая. Мы поселились в гостинице Concordia, на первом этаже в двухкомнатном номере, балкон и окна которого выходят на боковую (западную) стену базилики Святого Марка. Номер у нас шикарный: есть прихожая, кабинет с классическим трюмо, столиком и двумя маленькими креслами, спальня с огромной кроватью, за ней — гардеробная, через которую попадаешь в ванную комнату, оснащённую самой современной сантехникой.

L1002333

С утра улицы и площади почти пустынны, попадаются лишь редкие прохожие, дворники да страстные фотографы со своими штативами. Фотографы ловят первые лучи восхода, рисующие церкви, колокольни и дворцы нежно-розовым. Дворники пользуются по-старинке мётлами с деревянными ручками, обыкновенными метлами из прутьев. Среди них, дворников, преобладают белые итальянцы, хотя обслуживающий персонал в гостиницах и кафе зачастую с тёмным цветом кожи. Утренний бриз лениво катит по улицам окурки. Город просыпается, словно гордая морская птица, чистит оперение, готовится к новому дню.

L1002253

Потом появляются туристы. Их привозят огромные теплоходы, с которых они пересаживаются на водные такси и трамвайчики. По большим каналам движение бойкое, по маленьким — неспешное. Туристов тысячи, может быть — десятки тысяч, я не античный полководец и не умею определять количество варваров в орде. Туристы захватывают стратегические центры: площадь Святого Марка, прилегающие улочки с сотнями магазинов, рестораны и кафе, набережные с пунктами найма гондол, скамейки на площадях. Многоголосый, разноязыкий гомон заполняет всё вокруг.

L1002295

Мы сбегаем из центра на «окраину», если так можно назвать переулки, удалённые от этого нашествия. Туристов здесь меньше, цены — ниже. Мы обедаем в крошечной пиццерии. Хозяйка — итальянка, словно матрона, восседает за стойкой кассы, читает газету. Все работники — официанты, повара — китайцы. Аналогии с древним Римом напрашиваются сами собой. И, честное слово, мне приготовили очень вкусную пиццу, пожалуй, одну из лучших, что я когда-либо пробовал.

L1002310

С наступлением темноты большая часть туристов покидает остров. Остаются лишь счастливчики, живущие в гостиницах на его территории. Многочисленные рестораны завлекают живой музыкой, иногда очень хорошо исполненной. Мы садимся за столик, очарованные игрой квартета. Фортепьяно, контрабас, аккордеон и скрипка. Скрипач, крупный лысеющий мужчина, без всякого сомнения, виртуоз. Он наслаждается собственной игрой, свингует, вертит скрипку в пальцах, как барабанщик палочку. Звучит разное: «Imagine” в джазовой обработке, классика, что-то народное… Аплодисменты звучат после каждого произведения. Впрочем, нам пора, официанты снимают со столиков скатерти. В полночь ресторан закрывается. За две бутылки пива с нас берут 37 евро.

На площадях негры продают маленькие ручные лазеры с рассеивателями, проецирующие на асфальт россыпи изумрудно— зелёных точек. В небо взлетают маленькие фонарики, запущенные с резиновых жгутов, и опускаются вниз, вращая лопастями, словно крошечные вертолётики или семена дерева эйва из мира «Аватара». Мне вдруг кажется, что на фотографии с выдержкой в три-четыре часа они бы выглядели как салют в честь героев древности, наблюдающих за этим действием с каменных постаментов. Негры продают вертолётики прохожим, особенно детям, но запускать их в небо так высоко и красиво получается только у продавцов.

L1002172

Из достопримечательностей мы посетили лишь колокольню да дворец дожей. Я не очень понимаю, как можно обойти его за эти несколько часов. Он невелик, но затейливо спроектирован и примыкает к базилике Святого Марка. Кажется, что его много раз перестраивали. Дворец — демонстрация славы и силы венецианской республики, повелительницы морей. Залы многочисленных советов: совета десяти, совета сорока и совета ста, залы (кажется) сената, залы для ведения переговоров и вершения правосудия.

Из окон открывается вид на старинную гавань. Моё воображение рисует суда, заходящие в порт и стоящие на рейде. Сотни парусных кораблей, гребных галер, маленьких лодок. Морская держава в славе своей. Я снова вспоминаю историю своего старого перстня, потерянного при погружении в глубоком подводном ущелье Красного моря. Венецианские дожи бросали в море перстень специально, в знак обручения с ним. Ну и бред же в голову лезет, а…

Мы спускаемся по ступеням. В подвальных помещениях — тюрьма. Мне показалось, что мы ниже уровня воды, но, наверное, это всё-таки не так. Иначе при каждом наводнении заключённые нижних этажей гибли бы. В камерах сухо и уютно. Странное ощущение. Мы поднимаемся на поверхность и через портик попадаем на выставку картин.

Выставка называется «Моне возвращается в Венецию». Неожиданно и приятно. Мы провели остаток дня среди полотен великого француза, арт-тролля своего времени. Весь люд толпился, конечно, возле «Махи разоблачённой». Картина наделала шуму в своё время, но она, на мой взгляд — далеко не лучшее, что есть у художника. Вообще-то, мне нравится Эдуард Моне, нравится больше своего знаменитого однофамильца, особенно испанский цикл, и в одном из залов было несколько работ.

L1002262 (1)

Венеция за два дня — это очень быстро. Успеваешь только вдохнуть морской воздух. Впрочем, Бродский дышал здесь совсем по-другому. Мы подумали было съездить на его могилу, но с некоторых пор идея посещения некрополей мне претит, так что мы просто съели вместо этого мороженое.

Укушенная

Эквадор

Мы стояли на пороге плетёной хижины, одетые в сапоги, плотные матерчатые брюки и рубахи с длинным рукавом. В воздухе парило, пахло утренней листвой и ещё чем-то сладким. Птицы высвистывали вразнобой, оглушительно жужжали невидимые насекомые, вокруг всё скрипело, капало, шелестело и вздыхало. Издалека доносились голоса обезьян-ревунов, похожие на раскатистое рычание огромных хищников. Парк юрского периода, да и только. Мы уже привыкли к звукам джунглей, а ведь первые дни казалось, что вот сейчас из зарослей появится стадо динозавров и растопчет лагерь. Впрочем, сельва Амазонки — это вам не африканская саванна, где звери, как в зоопарке, только и ждут, чтобы их сфотографировали. Здесь, в пойме реки Наппо, можно проходить целый день, слушая всю эту громоподобную какофонию, и не увидеть ни единого животного крупнее паука-птицееда. Словно вы оказались в огромном театре, спектакль давно начался, но занавес забыли открыть. Слышно, что на сцене происходит нечто захватывающее, но ваши глаза видят лишь плотную завесу, скрывающую действие.

— Знаешь что, дай-ка его мне — сказала вдруг Ирка и протянула руку за рюкзаком.

— Зачем? — изумился я. Рюкзак был тяжелый и не очень удобный. В нём лежала провизия на день, ножи, фотоаппараты, изрядный запас воды и кое-что из одежды. Сегодня мы собирались углубиться в сельву вниз по течению Наппо, поискать зверей там. Рюкзак у нас был один на двоих, Ирка обыкновенно топала налегке.

— Я его понесу. Давай-давай…

Наконец я понял, в чём дело, и улыбнулся. Бедная моя, несправедливо искусанная жена.

Эквадор

Дело было так. Мы шли вшестером — я с Иркой, еще двое друзей плюс проводники, метис Диего и индеец-кечуа по имени Мигель. Кто потревожил гнездо — так и осталось загадкой. В тот момент мы взбирались вверх по пологому склону, взмокшие, уже изрядно уставшие, но весёлые, и глядели в основном под ноги. Ходить по сельве вообще трудно — то и дело топаешь по колено в воде, в лицо лезет разный гнус, на тебя карабкаются муравьи. Сверху падают гнилые листья огромных пальм, паутина рвётся с громким звуком, коряги ставят подножки. Жарко и влажно. Та еще прогулка, одним словом. А тут — относительно сухой пригорок. В общем, мы размашисто так шагали, задорно. Диего шёл впереди и задавал темп.

Вдруг мне показалось, что пространство вокруг сгустилось и потемнело. Стало тихо. Позади происходило что-то странное. Замыкавший группу Мигель неожиданно ойкнул, громко выругался на кечуа и побежал, петляя, вверх по пригорку. Ирка и Лена завизжали и тоже бросились наперегонки. Тряся волосами, будто скаковые лошади гривами, они обогнали меня, стоящего в растерянности и еще не понимающего, что случилось, и пустились вдогонку за Диего.

Тут я услышал басовитое, нарастающее словно из-под земли жужжание. Оказалось, что я тоже бегу. Дышать было тяжело, сердце билось где-то в горле, рюкзак колотился о позвоночник и спина под ним была потной и липкой.  Вдруг щёку больно обожгло, словно кто-то маленький и мстительный воткнул в неё раскалённое шило. Затем — дважды подряд — шило вонзили и в мою потную, натёртую грубым воротником шею. Потом вокруг образовался маленький ад.

Дикие осы

Осы были повсюду. Они жалили нас, бегущих, в спины, в кисти рук, оказывались на рукавах рубашки, на мокрых коленях, полосатые, маленькие, страшно вибрирующие. Никто уже не взвизгивал, мы вообще не издавали лишних звуков, лишь, тяжело дыша, бежали и бежали, отталкивались гудящими ногами от пружинящего, зелёного, разросшегося, мешающего, цепляющегося и путающегося под сапогами.

И вдруг разом всё кончилось. Мы остановились на пригорке, дыша со свистом, громко, как простреленные кузнечные мехи. Осы отстали. Я подошёл к Ирке. Она, согнувшись, теребила свои, такие красивые, а сейчас спутанные и грязные, волосы, повизгивала от ужаса.

— Убери их, убери, убери, убери…

В волосах у неё жужжало.

Потом выяснилось, что нас, мужчин, спасла джентльменская традиция таскать груз за двоих. Осы жалили в основном в спину, и большинство укусов пришлось в рюкзаки, которые мы несли. Девчонкам же досталось по полной программе. Мы еще легко отделались — по десятку укусов у мужчин и по несколько десятков у девушек…

Всего день прошёл с этого приключения, а моя жена уже в строю: деловитая спросонья, с вымытой головой и готовая к умеренным подвигам.

— Давай-давай — повторила Ирка, отбирая у меня рюкзак — будем носить по очереди. Должна же я тебе помогать хоть иногда.

Тукан

На запад с попутным ветром

Катамаран «Дарья», ЛондонПосле заката ветер поменял направление и Дашку развернуло на якоре. Всю ночь она, как грустная корова, переходила с места на место, позвякивая цепью и словно бы вздыхая. Проснувшись, мы оказались чуть ближе к берегу, да ещё в компании двух незнакомых лодок, но на почтительном от них расстоянии. Пеленги не поменялись, якорная сигнализация молчала, всё было безопасно. Просто Дашке захотелось немножко потоптаться под яркими южными звездами, не нарушая приличий.

Узкая бухта среди скал открывалась на север, и утренний бриз гонял рябь по тёмной воде. Было видно, как на берегу прыгают козы, а на маленьком песчаном пляже угадывалась палатка, романтическое прибежище чьей-то томной утренней усталости. Небо было стылым и рдяным. Я решил искупаться, сплавать до грота, видневшегося в двух сотнях метров.

В гроте гулко шлёпали волны, пахло псиной и сыростью. Плоский замшелый камень перекрывал вход в пещеру, и вода то и дело перекатывалась через него в небольшой внутренний бассейн. Ниша казалась обитаемой, высокий свод терялся в темноте. Может быть, здесь живут летучие мыши, откуда еще может взяться этот запах?

Я уселся на камень, обхватив руками лодыжки; громко зацакал языком, слушая ответное эхо. Мышки-мышки, где ваш дом? А может, и не мыши вовсе, а летучие собаки, как в Малайзии. Большие, рыжие, с нежными кожаными крыльями и умными острыми мордочками. Или даже не летучие собаки, а самые что ни на есть земные, какая-нибудь одичалая стая обыкновенных серых дворняг. Грязных, мокрых, с поджатыми хвостами. Пахнущих, ясное дело, псиной. Псиной и страхом. Мне стало зябко, я потёр плечи, несколько раз глубоко вдохнул и аккуратно скользнул в воду. Неспешно гребя обратно, обратил внимание, что по правой стороне бухты идёт опасная мель, подводная каменная грядка, не отмеченная на карте. Дашка, конечно, катамаран, а значит имеет маленькую осадку, но даже ей было бы здесь страшновато. Ноги невольно поджались, я словно боялся зацепить камни несуществующим килем.

Смотри-ка, а ведь Дарья отсюда кажется даже элегантной, толстушка, хотя обычно я не вижу красоты в обводах тяжёлого круизного катамарана. Два поплавка, мачта с убранными парусами, немного уродливый горб рубки. А издалека, с воды, поди ж ты — почти красавица. Наверное, и бревно в определённых обстоятельствах покажется изящной яхтой, стоит лишь прикрепить к нему мачту и оснастить парусами.

Вот и трап, свисающий с кормы. Пока я купался, кто-то из экипажа — скорее всего, Марина — уже проснулся, на плите обнаружился горячий кофейник. Переодевшись, я уединился в кают-компании с чашкой кофе, прогнозом погоды на сегодня и лоцией Балеарских островов. Время планировать переход.

Весь северный берег Майорки — высокие скалистые обрывы, изрезанные заливчиками, бухточками, пещерами и пещерками. В тихую погоду почти везде можно встать на якоре, если соблюдать осторожность, заходя крадучись и всё время следя за глубиной. Карты и лоции не заменяют в этих водах доброго вперёдсмотрящего на носу лодки. В самом центре уютной бухты вполне может обнаружиться подводный камень, словно гнилой зуб в улыбке столетнего старика. Рельеф дна кое-где у берега отмечен очень приблизительно, будто по рассказам очевидцев.

Места здесь живописные, почти дикие. После туристических анклавов — практически рай. Тут нет крикливых людей, нет размалёванных экскурсионных автобусов, палаток с безделушками, нет районов, сплошь состоящих из ночных клубов, прибежищ некрасивых европейских женщин, одетых шлюхами, и вечно похмельных мужин со слепыми сердцами, пьяни, швали, кислотников и кумарщиков, нет тесноты жарких пыльных улочек, выстроенных из сараев, переделанных в ночные заведения, нет сияющих вывесок, пахучих переулков, грохочущих ночей, первой выпивки за полцены, неизбывного звона в ушах, сигаретного дыма клубами, дешёвой пудры на потных лицах, белков глаз, мертвенных в неоновом свете, нет этой обильной пены, стекающийся сюда из всех уголков Европы, нет этой коросты, скрывающей историю земли, стирающей её цвет, заглушающей её голос.

На севере Майорки всё по-другому. Здесь только море, и скалистый берег, и птицы, словно меняющиеся на лету иероглифы в розовом утреннем небе. Наверное, именно из-за этого дурацкого контраста мне впервые не хочется вести в поездке дневник. Странное ощущение. Как я буду писать обещанную статью о Балеарах, и буду ли — совершенно непонятно. Темна вода во облацех. Ну да бог с ним.

Я взял в руки линейку, карандаш и склонился над картой, старательно вычерчивая план перехода. На запад с попутным ветром, дорогие мои. Только так — на запад с попутным ветром.

Север Майорки

 

Между двумя морскими переходами

Только что вернулся из недельного яхтенного похода по датским островам, а уже завтра улетаю в Шотландию, лодку перегонять в Корк. Вернусь — что-нибудь напишу. В Дании в твиттер не мусорил и блог не вёл, по природной ленности и июльской склонности к рефлексии. В ближайшем переходе, видимо, начну: уже почти август. 

Дания, верфь

Аэропорт Киттила

Аэропорт – аквариум с прошедшими секьюрити-контроль разноцветными усталыми рыбами. Аквариум зачем-то помещён на дно бескрайнего неба, и около него кружат, заходя на посадку, серебристые длиннокрылые акулы – хищные, готовые поглотить мелюзгу. Мелюзга, волнуясь и создавая друг другу неудобства, сама спешит выскочить из стеклянных стен и исчезнуть в чреве очередного монстра.

 

Турецкий гамбит, часть 5, завершающая


IMG  3

Здесь была Мила Йовович

Стоим в заповедном Екинчике. Причал принадлежит рыбному ресторану — самому знаменитому на этом побережье. Наши соседи справа — двое друзей-немцев, сухих просоленных старичков лет под семьдесят. Они управляют красивым иолом старинной постройки под названием «Кассиопея» — двухмачтовым, с благородными классическими обводами. Командует судном, судя по всему, трёхлетний белокурый крепыш, гордо разгуливающий по палубе голышом. Разузнав, откуда мы родом, немцы несколько раз с очевидным удовольствием произносят: «Лэтланд» — словно лединец во рту катают. Сейчас они устроилась на баке — передней части лодки — для вечернего апперетива. Почтенные херры предпочитают скотч, малыш что-то тянет из бутылочки, и вся компания выражает собой полнейшее умиротворение и довольство жизнью.

Мы же собираемся на ужин. Поднимаемся на живописный холм по вековым каменным ступеням среди зарослей олив и хозяйственных пристроек старинной усадьбы, в главном здании которой и расположен ресторан. На стенах — фотографии кинодив в компании с поварами и официантами. Я узнал Милу Йовович и подивился изображениям шейхов. Вышколенный персонал, дизайн в пасторальном стиле, на стенах — большое количество действительно старых, а не состаренных, вещей. Пойманную накануне рыбу развозят на огромной тележке. Гиганский морской чёрт в окружении сибасов, дорад и кальмаров смотрит вызывающе. Отдельная тележка для десертов. Приличный выбор вин. Дорого и очень вкусно.

Вообще, общепит для яхтсменов в Турции — особая статья. Во многих бухтах разместились ресторанчики с частными причалами: останавливайтесь на ночь, и хозяева будут рады, если вы у них отужинаете. Цены и условия — разные. Если в Базукале, в известном на весь берег “Sailor House” у Мустафы, хозяин сам подаёт к столу, а с утра привозит свежеиспечённый хлеб и потчивает турецким чаем, то здесь, в Екинчике, всё немного помпезно. Впрочем, слава здешнего ресторана как лучшего в этом регионе вполне заслужена.

Одной из замечательных особенностей яхтенного чартера является как раз эта свобода выбора: сегодня ты отшвартовался в шумном туристическом Мармарисе, завтра проводишь ночь в марине, наслаждаясь местной кухней, а через пару дней бросаешь якорь в заповедной бухте среди врезанных в каменные берега ликийских гробниц.

Вечер закончился волшебством. Оказалось, что именно этой ночью произошло полное лунное затмение. Мы сидели на палубе «Мечты» и смотрели, как белый диск луны закрывается наползающей земной тенью, постепенно краснея, и становится весь кроваво-красным, потом — темно-бардовым, а в аспидном небе ярче прежнего вспыхивают звёзды. Где-то там, в невидимой дали горизонта, небо сливалось с морем, и казалось, что яхта подвешена в центре огромного чёрного шара, усыпанного мириадами сверкающих драгоценных камней.

Впрочем, так оно и было.

И колумбовых, и магеланных

Лодка отшвартована в гавани города Бодрум. Ответственность мягкой тяжёлой кошкой спрыгнула с плеч. Пройдено почти шестьсот морских миль, и мы с двумя экипажами посетили полтора десятка интереснейших мест. Нептун был благосклонен: единственный шторм настиг нас на обратном пути, и мы успели укрыться в порту до того, как он набрал полную силу. «Мечта» показала себя превосходным судном — лёгким на руле, надёжным в сильный ветер и с великодушием опытного моряка прощающим экипажу его ошибки.

Турция для яхтсмена совсем не похожа на привычную береговому туристу курортную здравницу, состоящую из дискотек, отелей и магазинов. Светская страна, и, тем не менее — безусловно, мусульманская. Современные города соседствуют с пасторальными деревушками, где закутанные в платки женщины на рассвете гонят на работу трудолюбивых осликов, а мужчины в обед играют в нарды за традиционным турецким чаем.Трудолюбивый, дружелюбный народ, открытый, с глубоким чувством собственного достоинства совсем не напоминает персонал, работающий в туристических анклавах. И чем дальше вы от курортных зон — тем проще, интереснее и приятнее в общении люди.

После трёх недель под парусом фраза «море впечатлений» обретает совершенно другую окраску. Морской ёж, на которого я наступил, надеюсь, поправится. Банщик в турецких банях города Мармарис — старых, столетних, совершенно не-туристических — разучит новую песню взамен той, которую подарил нам. Рыжий щенок в Базукале найдёт себе другую игрушку взамен старого овечьего черепа. Море станет бурным, потом — кротким, и снова украсится барашками волн, ни разу не повторившись.

А мы обязательно вернемся в Турцию, чтобы ходить под парусом.

 

[ часть 1 ][ часть 2 ][ часть 3 ][ часть 4 ][часть 5 ]

Турецкий гамбит, часть 4

 

IMG  2

Книдос

Этому античному городу больше двух с половиной тысяч лет. Сейчас мы видим лишь величественные развалины, остатки былого могущества, а ведь когда-то он был членом знаменитого Дорианского Гексополиса — Союза Шести Городов. Объединяя военную и торговую мощь, Книдос имел два прекрасных порта: военный, для боевых трирем — в него сейчас не попасть из-за глубины — и торговый, где мы и бросили якорь.

В результате переговоров с охраной нас впустили на территорию раскопок перед закатом, поэтому мы здесь практически одни. Мощеная мрамором улица ступенями уходит ввысь. Вечернее солнце освещает колонны, сохранившиеся стены домов, пьедесталы, на которых когда-то гордо стояли статуи. Улица сменяет улицу, за храмом открывается рыночная площадь. Вот — развалины солнечных часов. И, наконец, малый театр. Мраморные ступени — сиденья для зрителей — по кругу в несколько десятков ярусов. Поразительная акустика: если шепотом разговаривать на арене, находящимся на галёрке прекрасно слышно.

Мы сидим на ступенях в вечерней тишине, и кажется, что бриз доносит картины прошлого. Улицы снова полны гражданами — моряками, воинами, купцами — а в порту стоят боевые носатые суда с тараном и вёслами в три ряда, те самые, что нанесли поражение гордым спартанцам в морской битве при Книдосе в 394 году до нашей эры. Евдокс Книдский, знаменитый философ, один из учеников Платона и создатель античной астрономии, идёт в свою обсерваторию. Город готовится к очередным Дорическим Играм. И, конечно, в порт входит еще несколько кораблей с паломниками, прибывшими посмотреть на знаменитую Афродиту Книдскую.

Здешняя Афродита была первой в античной истории богиней, обнажившейся для публики.  Гениальный Пракситель, поговаривают, лепил статую со своей любовницы, гетеры Фрины, которую даже судили за то, что она позировала для этой работы. Адвокат выиграл дело просто: сорвал с обвиняемой одежду. Судьи, как и все греки, полагавшие, что в красивом теле и душа всегда чиста, безоговорочно оправдали модель. Их можно понять: если верить Птоломею, красота Афродиты Книдской превосходила всё, созданное когда-либо в античном мире.

Статуя не дошла до нашего времени, погибла в разграбленном Константинополе в византийские времена. Время опустошило город, но так и не смогло его поглотить. Хочется верить, что эти места минет чаша Афинского Парфенона, истерзанного толпами туристов, искусственного и от того неживого.

Солнце окрашивает розовым мрамор дорических колонн, и мы покидаем древний город, отправляясь в порт, чтобы взойти на своё судно, словно древние гости Книдоса, что посещали этот благословенный край двадцать сотен лет назад.

Турки спорили на Даче

Дача, или Датча — маленький приморский городок, ленивый и сонный. Небольшая марина. Три улочки, сто ресторанчиков и триста лавок. Здесь много собак. Они большие и, видимо, очень добрые. Валяются на песке пляжа, приходят клянчить еду к столу, встречают вас в лавке сувениров. Самая маленькая из тех, с кем я свёл знакомство — низенькая рыжая колбаска с повреждённой лапой, испортившая себе фигуру из-за невозможности активно двигаться, но сохранившая добродушный характер и любовь к людям.

В общем, Дача казалась замечательным местом для того, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия, зарядить аккумуляторы и выспаться. Не тут-то было!

Проблема нарисовалась с последним пунктом списка. Ровно в пять утра вокруг взревело, запахло дизелем, затараторило на разные голоса и заскрипело швартовами. Эх, нелегка капитанская доля — я быстро оделся и вышел на палубу. Вокруг нас стояли несколько гулет, огромных деревянных прогулочных судов для туристов, сделанных под старину. Ходят такие лодки под мотором, но имеют две мачты с парусами, в основном, для красоты. «Мечта» оказалась зажатой между парой таких гулет, как вобла между арбузами, и была тут так же к месту.

О выходе не могло быть и речи: одна из их якорных цепей явно лежала поверх нашей. Капитаны отчаянно ругались по-турецки, видимо обсуждая, как будут брать нас на абордаж. Вежливо расспросив обоих, я выяснил, что, во-первых, мы стоим на традиционном месте их швартовки (которое нам, кстати, показал вчера харбор-мастер), а, во-вторых они, загрузив по полусотне туристов на каждый борт, планируют сняться со швартовов после полудня. Что ж, меня это устраивает. Лишь бы не раздавили, черти — ишь, какие огромные.

Город словно подменили: откуда-то появились толпы людей в шортах и с пивом в руках, крикливых и требовательных. Часть из них стала грузиться на прогулочные суда, другие потянулись в сувенирные лавки и расселась по береговым ресторанчикам. Скоро мои соседи ушли, увозя своих шумных пассажиров в дневной круиз по островам. К чести турецких капитанов надо сказать, что управлялись они со своими пузатыми монстрами филигранно, «Мечта» даже не качнулась.

Турки — народ с морской историей, как военной, так и торговой. Они и сейчас — прекрасные мореходы. Что же касается оборудования портов, нам можно многому у них поучиться. Сохраняя свой национальный колорит и традиции, турки берут лучшее у британцев и французов. Большинство марин оснащены по последнему слову техники. На берегу — все удобства для яхтсменов: души, туалетные комнаты и закрытые ресторанчики. Строго блюдётся чистота окружающей среды: штраф за продувание резервуаров с нечистотами в неположенном месте, например, в порту, может оказаться чувствительным даже для очень толстого кошелька. Зато в большинстве мест можно купаться прямо с лодки.

Остров Гемилер и Санта Клаус

Сказочный Санта Клаус, как известно, живёт в Лапландии с оленем Рудольфом, на Рождество развозит подарки и является объектом жгучей зависти мужского населения планеты, поскольку знает все адреса девочек, которые плохо себя ведут. Реальный же Санта Клаус, более известный под именем Николая Чудотворца, жил в 3 веке нашей эры в Ликии, на территории современной Турции, и был христианским монахом.

Эти подробности мы узнаём от Марины, карабкаясь на высокий склон холмистого острова Гемилер, на котором длительное время жил святой Николай. Наши друзья Женя и Марина с сыном Сергеем — второй экипаж, любители дайвинга, моря и экстримального спорта. Марина отчаянно увлекается историей и является неисчерпаемым источником фактов, теорий и версий.

Вокруг — развалины византийских поселений. Руины ярусами спускаются в синюю бухту. Нижние затоплены, поскольку уровень моря существенно поднялся за последние полторы тысячи лет. Бухта настолько красива, что без всякого преувеличения захватывает дух. Древние православные храмы — второго, третьего, четвёртого веков нашей эры — разбросаны там и тут.

Всё вокруг так или иначе связано с именем святого Николая. Вот табличка, поясняющая, что именно тут он служил, а вот — еще одна. Вообще, Санта Клаус практически стал торговой маркой Турции, и жаркая южная страна уже соперничает с Финляндией за право поселить самого любимого детьми христианского святого на своей земле. Брошюры, гиды, статьи в интернете переполнены информацией. Тысячи людей хотят приобщиться, поставить галочку в списке «ста лучших мест, которые вы должны посетить за свою жизнь».  Ничего нового в этом нет — христианские паломники приезжали сюда со времён первых поселений.

Но сегодня возле острова стоят десятки прогулочных судов. Туристы, вооружённые фотоаппаратами и прохладительными напитками, вереницей тянутся по расчищенным тропинкам среди древних строений. Разноязыкий гомон не умолкает. Наскоро приобщившись к истории, они возвращаются на свои гулеты, где их ждёт ужин, выпивка и танцы до утра.

Лишь глубокой ночью музыка стихает. И тогда возникает странное ощущение от того, что мы ночуем на лодке, отшвартованной к колонне византийского здания начала первого тысячелетия нашей эры.


[ часть 1 ][ часть 2 ][ часть 3 ], [ часть 4 ], [ часть 5 ]

Турецкий гамбит, часть 3

 

IMG 6211

Юнга, заточите якорь!

Яхтинг, как многие активные виды отдыха, предполагает, что отдыхать вам на самом деле, приходится мало. Это вечером, как прибудем на новое место и отшвартуемся, случится ресторанчик и бокал вина на берегу. А в переходе — морские будни. Рулевой держит курс, шкотовый матрос вглядывается в паруса и готов тянуть верёвочки при любом изменении курса или ветра. Свободные же от вахты осваивают древнейшую науку — вяжут узлы.

Вот — беседочный узел, или bow line, как его называют англичане. Он был известен еще древним финикийцам, бороздившим Средиземное море более трёх тысяч лет назад. Вы можете привязать им хоть десятитонную яхту, хоть ракетный крейсер. Ветер, течение и волны будут много часов кромсать и дёргать верёвку, но узел не развяжется. Впрочем, когда станет нужно — его легко раздаст даже ребёнок! Гениальное творение человеческой мысли. Кстати, физики до сих пор не знают всех ответов на вопросы, связанные с узлами.

Идите же в юнги! За несколько недель плавания вы обязательно освоите десяток основных узлов. Будете потом щеголять в компании терминологией: выбленочный, брамшкотовый, штык с двумя шлагами… Девушки не перестанут смотреть на вас влажными восхищенными глазами, и в глубине их зрачков будет море.

И знаете что? В зрелом возрасте станете по-другому вязать шнурки. Рифовым узлом. Я, между прочим, серьёзно.

Матросу, кроме узлов, положено уметь многое: работать на швартовке, становиться и сниматься с якоря, управлять шлюпкой, знать морскую терминологию, понимать, как действуют паруса, управляться со шкотами и другими снастями, стоять на штурвале, выполнять обязанности кока, мыть палубу — всего не перечислишь. Более опытные товарищи могут попросить заточить якорь, чтобы лучше тормозил или, например продуть макароны. Поди разбери — шутят или нет?

На лодке вы попадаете в совершенно особый мир, где ваш социальный статус, важное выражение лица и жизненный опыт значат очень мало. Здесь свои традиции и ценности. В дикие девяностые на Средиземном море появились «новые русские» на своих свеже-приобретённых яхтах, и сразу стали попадать впросак. Например, причалив в марине, товарищ с золотой цепью вполне мог попытаться дать на чай невзрачному человеку, который помогал принять швартов, совершенно не подозревая, что у того на соседнем пирсе стоит яхта ценой в десяток миллионов.

А наши соседи — козлы

Сегодня у нас стоянка в дикой бухте. Лоция едва упоминает это место, и на карте оно — чуть заметный изгиб береговой линии. «Мечта» осторожно, прощупывая глубины эхолотом, подходит к берегу. Шлюпку на воду! Резиновый «тузик» — надувная лодка типа «зодиак» — опускается за кормой. Команда крепит на ней подвесной мотор. Мы выбираем место, учитываем поправку на ветер и бросаем якорь. Часть экипажа едет в шлюпке на берег — привязать еще два пятидесятиметровых каната, закрепленных концами на корме. Лодка замирает, растянутая между швартовами и якорной цепью. Паруса уложены, сделана отметка в вахтенном журнале. Можно купаться!

Очарование диких стоянок — в полном отсутствии туристов. Сюда можно добраться только на яхте. Мы одни. Синяя вода, высокие скалистые берега, поросшие ливанским кедром и дикими оливами. Непередаваемый запах средиземноморского хвойного леса. Добро пожаловать в рай.

Мы слегка помыли лодку и привели палубу в порядок. На ужин готовится дорада, запечённая в соли. Рыбьи потроха полетели за борт, и полчаса наша яхта выглядит как заправский траулер — чайки, привлечённые лёгкой добычей, пронзительно крича, носятся вокруг. На взгорье — какие-то развалины, возможно, остатки византийской крепости. Но мы не собираемся карабкаться по склонам. Сегодня хочется отдыха и расслабленного, почти растительного, существования.

Вечер завершается ужином на палубе — с вином и при свечах. Стрекочут сверчки, и солнце валится на горизонт, отчеркивая на почти гладкой воде золотую дорожку. Сквозь эту идиллию прорываются, постепенно нарастая, странные звуки — топот ног, хрипы и приглушенные словно бы разговоры. Мы с беспокойством вглядываемся в сгущающиеся сумерки. Уверенно прыгая по почти вертикальному склону, вдоль берега бухты движется огромное стадо козлов. Маленькие козлята оказываются самыми отчаянными скалолазами. Некоторые звенят колокольчиками. Через какое-то время, словно призраки, охраняющие здешние места, они исчезают в ночи и тишина становится абсолютной.

[ часть 1 ][ часть 2 ], [ часть 3 ], [ часть 4 ][ часть 5 ]

 

Турецкий гамбит, часть 2

 

IMG  1

Романтика напрокат

Взятая нами в аренду лодка — двенадцатиметровая яхта класса «А» типа «бермудский шлюп», то есть с одной мачтой и двумя большими красивыми парусами. Современные крейсерские яхты комфортны, и наша «Le Rêve» — то есть «Мечта» — не исключение: три каюты, камбуз, просторная кают-компания и гальюн с душем. Всё компактно, продумано и удобно. Класс «А» означает «без ограничения региона плавания». На ней можно и через океан. Мы через океан не собираемся, наша цель — пройти вдоль берега Турции от гавани города Бодрум до Гёчека и обратно. В Гёчеке сменим часть экипажа: не все друзья могут вырваться на полные три недели. В обе стороны со мной пойдет только бессменный старпом, по совместительству — жена.

Средиземноморское побережье Турции — рай для яхтсменов, особенно в летний период. Стабильные северо-западные ветра, тёплое море и мягкий климат, отличная инфраструктура в портах и маринах. Очарование полудиких и совсем диких бухт, бухточек и заливчиков, изрезавших береговую линию. По берегам разбросаны живописные развалины, времён Византийской империи и даже древнегреческие. Именно в здешних местах, в россыпи островов, среди тучных земель Малой Азии располагалась существенная часть древней Эллады. Перемолотые в жерновах истории, эти территории стали в конце концов частью современной Турции.

Вдали от шумных дискотек Мармариса и Анталии ходят по морю из бухты в бухту, из марины в марину тысячи разнообразных парусных судов, от крошечных шестиметровых ялов до фешенебельных трёх- и четырехмачтовых гигантов. Большинство из них — малые и средние яхты. Какие-то — в частном владении, другие, как наша, взяты напрокат — в чартер. Чтобы получить лодку в чартер, вам нужны: отпуск, немного денег и капитан. Ели капитан из вашей же компании — по цене отдых выйдет на уровне отеля. Если нёмный — денег понадобится существенно больше.

Дорогая, я сказал — бегом!

Закончено планирование первого перехода. Изучены лоции, отмечены опасности и мели, получен прогноз погоды и на морскую карту нанесён генеральный курс. Экипаж стоит по местам, я за штурвалом, и мы готовы отдать швартовы. Это — ответственный момент. Жена с сыном — мореходы со стажем, на них сейчас ляжет основная работа. Другу же Денису, юнге в первом выходе, пока достаётся задание попроще.

«Отдать носовой», «есть отдать носовой», «носовой чист» — это мы с Ирой общаемся. В определённых ситуациях на судне семейные и дружеские отношения уступают место флотской субординации. Жена, не жена — изволь чётко исполнять команды капитана, и отвечать соответственно. Впервые попавшему на яхту это кажется игрой, но протокол общения выработан столетиями мореходной практики и нужен для безопасности. Представьте: вы, капитан, скомандовали: «право руля!» — а в ответ тишина. Понял вас рулевой, не понял, или вообще обиделся и с вами больше не разговаривает? Поэтому в ответственные моменты разговор на палубе напоминает звуковую дорожку фильма про пиратов.

Кстати, один мой товарищ как-то признался, что главной причиной, по которой он пошёл на капитанские курсы, была возможность на совершенно законных основаниях прилюдно командовать супругой, и она обязана отвечать почтительно и исполнять быстро. Лукавил, конечно.

В общем, отошли мы как по нотам. Никто не замешкался, все сработали красиво и спокойно. Это важно: манёвр непрост, жмёт боковой ветер, мы обставлены другими яхтами, а с берега наблюдает представитель чартерной компании. Выскользнув из тесной марины, за пять минут поставили паруса (вообще-то это долго, но для первого раза вполне приемлемо), и — ходу! — взяли курс на юг.

[ часть 1 ], [ часть 2 ], [ часть 3 ][ часть 4 ][ часть 5 ]