Tagged: море

Полцарства за часы

В это трудно поверить, но всего триста лет назад у мореплавателей не существовало способа узнать, где именно находится их корабль. Профессия моряка была одной из самых опасных. Заблудившись в ночи или тумане, корабли теряли курс, и течения сносили их прямиком на скалы. В Англии, например, почти у каждой семьи море забрало родственника, друга или знакомого. Перелом наступил после одной из самых значимых потерь британского флота – крушения эскадры адмирала Шоули. Оно имело далеко идущие и совсем неочевидные последствия: королевский астроном стал личным врагом часовщика, в городах стали меньше мучить собак, появилось первое железнодорожное расписание а города стали жить по единому времени. И все потому, что, наконец, изобрели хронометр 1.

Смерть под парусом

22 октября 1707 года по старому стилю в юго-западное горло Английского Канала, более известного нам под названием Ла-Манш, входила британская эскадра из 21 корабля под командованием героя французских кампаний, адмирала сэра Клоудесли Шовела. Суда возвращались домой после успешной военной операции в Средиземном море, в акватории французского Тулона.

Адмирал Шовел, грузный, уставший, нервно расхаживал по шканцам флагманского «Ассосиэйшн», трёхмачтового линейного корабля второго ранга, который во главе эскадры ходко двигался на северо-восток. Умеренный ветер позволял идти с приличной скоростью, волна была небольшой, хотя с юго-запада шла покатая зыбь. Солнце село два часа назад, и офицеры готовились к смене вахты, а адмирал всё не уходил с квотердека, тревожно вглядываясь в чёрную поверхность моря, на которой во мраке было уже не разглядеть барашков волн. Небо и море слились в одно бесконечное пространство, и лишь на юго-западе еще угадывалась линия горизонта, а над ним за пеленой низких туч пряталась половинка луны. В море за кормой «Ассосиэйшн» тоже мерцали несколько огней – это шли в кильватере корабли Её Величества «Ромни» и «Игл». За ними, в темноте, спешили другие суда эскадры.

Адмирал сэр Клоудесли Шовел

Адмирал сэр Клоудесли Шовел

Вдалеке пророкотал гром, и на палубу упали первые капли дождя. Погода ухудшалась. Адмирал спустился вниз и в который раз за день склонился над картой. Дорога домой для моряка британского флота очень опасна. Всё побережье Великобритании испещрено скалами, мелями и коварными островками. Приливы и отливы вздымаются и опускаются с амплитудой до 11 метров. То, что несколько часов назад было судоходными водами, превращается в отмели и камни. Океан словно дышит, и эта невообразимая масса воды притекает и утекает каждые 6 часов. Вблизи берегов вода ведёт себя, как в бурных реках, образуя стремнины, водовороты, помогая ветровым волнам становиться круче, злее и обрушиваться даже в умеренный ветер, не говоря уже об осенних штормах, бушующих здесь в это время года.

В полдень закончился совет, на котором офицеры неуверенно сошлись во мнении о местоположении эскадры. Суда, после нескольких дней хода на север, повернули на северо-восток, надеясь вскоре оказаться на траверзе мыса Лизард. Корабли четвертые сутки шли вслепую, а затянутое днём и ночью серое осеннее небо не позволяло вести астрономические наблюдения. Шоули не знал точно, где находится эскадра, и опасался налететь на скалы приливно-отливной зоны в районе островов Сцилли.

В это время на баке вперёдсмотрящие заметили что-то странное. Внезапно «Ассосиэйшн» запрыгал на волнах, а спереди накатили шум, шипение, плеск и рокот. Через несколько секунд корпус корабля сотряс удар, он почти остановился, зарывшись носом и задирая вверх корму. Потом, проламывая о камни борт и набирая в трюм воду, снова сдвинулся вперед, еще и еще, словно делая себе харакири об острые скалы. На палубу и в море упало с рей несколько матросов, работавших с парусами. Штурвал вырвало из рук рулевых. Отовсюду раздавались крики отчаяния, звуки ударов и треск рвущегося такелажа. В следующие полминуты огромный трёхпалубный корабль развернуло боком и сильно накренило. Реи коснулись бушующего прибоя, грот-мачта с треском переломилась, за ней рухнула в воду фок-мачта, и судно стало стремительно погружаться. Три ряда пушек стали срываться с противоположного борта, увеличивая и без того смертельный крен. Всё было кончено за три минуты. Никто из 800 моряков, бывших на борту, не спасся.

Следом за «Ассосиейшн» на скалы вылетели еще три судна – «Игл», «Ромни» и маленький брендер «Фейрбренд». В тот злополучный день флот Её Величества потерял около 2000 человек погибшими и лишился четырёх первоклассных судов. Тела адмирала Шоули, его двух пасынков и капитана «Ассосиэйшн» Лоудреса выбросило на берег в десяти километрах от места катастрофы.

"Ships in Distress off a Rocky Coast" , 1667 . Картина Лудольфа Бэкхайсена изображает голландские корабли и другую трагедию, но на Силли всё происходило примерно так же.

«Ships in Distress off a Rocky Coast» , 1667 . Картина Лудольфа Бэкхайсена изображает голландские корабли и другую трагедию, но на Силли всё происходило примерно так же.

Весть о трагедии стремительно долетела до Лондона и потрясла всех: от уличных мальчишек до лордов Адмиралтейства. Эта катастрофа стала одной из самых значимых потерь британского флота за всю его историю. Особенно огорчало то, что военные моряки, прошедшие горнило морских сражений и возвращавшиеся с победой, погибли у самого порога дома, в родных водах Великобритании.

Конечно, моряки гибли и до, и после этого, но именно крушение эскадры адмирала Шоули имело далеко идущие, и совсем неочевидные, последствия. Например, такие: королевский астроном стал личным врагом часовщика, в городах стали меньше мучить собак, на корабле «Бигль» вместе с Чарльзом Дарвином совершили кругосветное путешествие 22 точных хронометра, появилось первое железнодорожное расписание, а через много лет после этого в космос были запущены 30 специализированных спутников.

Загадка координат

Сегодня для того, чтобы определить собственное местоположение, достаточно открыть программку в смартфоне или посмотреть на показания карманного GPS. Но не в античные времена – всего лишь в начале 18 века у моряков не существовало способа узнать, где находится их корабль.

Давайте в этом разберёмся. Мы все помним из школьного курса географии, что местоположение определяется широтой и долготой. Широта показывает, насколько мы севернее (или южнее) экватора. Горизонтальные линии на глобусе – это параллели, отмечающие широту.

Долгота – показатель удалённости на запад или восток от воображаемой нулевой линии: Гринвичского меридиана, проходящего через Лондон. На глобусе меридианы – это вертикальные линии, и они отображают долготу.

Так вот, в описываемое время умели определять лишь широту. Для этого нужно было знать высоту солнца над горизонтом в полдень. Очевидно, что чем севернее, тем солнце окажется ниже. Высоту светила замеряем секстантом, изобретённым Ньютоном еще в 1699 году. Сначала солнце поднимается, потом замирает в верхней точке (это и есть полдень), потом начинает опускаться вниз. Зная сегодняшнюю дату и высоту полуденного солнца, путём простейших вычислений получаем, насколько мы севернее экватора.

Секстант

Секстант

А как же определяли долготу? Вне видимости берегов – никак. Колумб отправлялся на запад, стараясь держаться одной и той же широты и не имея ни малейшего понятия, насколько он удалился от родных берегов.

Вне видимости земли ходили по счислению. Зная последнее точное местонахождение, определённое по береговым ориентирам или какому-нибудь острову, учитывая скорость и курс судна, вычисляли новое приблизительное местонахождение. Вроде бы, всё просто: веди аккуратно судовой журнал, рисуй на карте курс, и не заблудишься.

Проблемы появляются, как только в игру вступают течения, которые сносят корабль с курса. Добавьте сюда неточности действий рулевого, дрейф корабля под ветер, неравномерность обрастания днища ракушками, из-за чего судно немного сваливает в сторону. Каждый час расхождение между предполагаемым и реальным местоположением увеличивается, растёт ошибка. Недели в море было достаточно, чтобы превратить управление судном в игру в русскую рулетку.

Вот почему профессия моряка была одной из самых опасных. Разбиваясь на скалах, гибли корабли и люди, страдала международная торговля, подрывались основы экономики. Море отнимало у семей кормильцев свирепей, чем любая война.

Драма у островов Сцилли стала последней каплей. В 1714 году Парламент принимает акт, по которому за разгадку секрета долготы назначается награда в 20000 фунтов. Определить местоположение требовалось с точностью в 30 морских миль, то есть 55 километров. Если же будет предложен способ определить координаты с точностью лишь 60 морских миль, награда составляла половину, то есть 10000 фунтов. Была создана специальная комиссия по долготе, которая привлекала к своей работе таких маститых учёных, как Исаак Ньютон и Эдмунд Галлей.

Вдумайтесь: глядя сегодня на GPS мы знаем своё местоположение в пределах десяти метров. В те же времена 28 километров считалось точностью, достойной совершенно немыслимой суммы, составляющей около полутора миллионов долларов в современном эквиваленте. За такую награду стоило побороться.

Пока бобик не сдох

Теоретически определить долготу довольно просто. Все мы знаем: если у нас в Риге полдень, то в Париже еще только одиннадцать часов утра. Чем западнее, тем меньше в данный момент показывают местные часы.

Предположим, что вы – капитан британского корабля, и ваши часы выставлены по лондонскому времени. Корабль идёт где-то в Атлантике. Наблюдая за солнцем, ждёте полудня (как вы помните, светило замирает в самой высокой точке перед тем, как начать спускаться к горизонту). Если в этот момент взглянуть на часы, выставленные по Лондону, можно увидеть, сколько времени сейчас дома. Например, 16:00. То есть, в Лондоне уже вечер, а у вас ещё полдень. Четыре часа разницы ровно. Земля делает полный оборот на 360 градусов за 24 часа, значит, за 1 час проходит 15 градусов. Зная также широту (а, значит, длину одного такого градуса в милях) вы легко можете посчитать, насколько судно западнее Лондона.

На самом деле эти расчёты значительно сложнее, содержат тригонометрию, но вполне выполнимы. Что же мешало адмиралу Шоули воспользоваться этим способом?

Ответ обескураживающее прост: отсутствие точных часов.

В начале восемнадцатого века люди уже изготавливали приличные часы, но они совершенно не годились для использования на кораблях. Ведь самые распространённые в ту пору и сравнительно дешёвые напольные часы с грузами в море не возьмёшь! Качка не позволит маятнику выполнять свои функции. Карманные часы тоже существовали, но им, как и маятниковым, драматически не хватало точности. Их ход зависел от физических параметров атмосферы, прежде всего, от температуры. Чем теплее воздух, тем длиннее (а, значит, слабее) пружина, ведь при нагревании тела расширяются. Вот и получалось, что часы могли спешить или отставать на минуту-другую, а то и на десять минут в сутки.

Обитателям суши в 18 веке этого хватало. Тогда даже города жили каждый по своему времени, и куранты в Лондоне и Бирмингеме расходились в минутах. Богатый горожанин выставлял свои часы по городским, а городской часовщик определял полдень по солнцу.

Иное дело тем, кто пребывал в плавании. Морское путешествие в ту пору могло длиться год, два, пять. Ошибка в 20 секунд в сутки (небывалая точность для того времени!) приводила бы к расхождению в 10 минут через месяц плавания, а значит к ошибке в около 200 километров при определении местоположения. Требовались часы, убегавшие не более чем на полсекунды в сутки. Совершенно невозможная задача!

Вместо точных часов пытались использовать магию. В то время в медицинских кругах на полном серьёзе считалось, что между раной и оружием, которое её нанесло, существует сильнейшая связь. Поэтому мы читаем в сказках, дошедших до нас из средних веков, предания о поиске волшебного кинжала, нанесшего рану главному герою. Ведь лишь обретя кинжал, целитель мог вылечить этого героя, уничтожив оружие в каком-нибудь магическом ритуале.

Этим «научным законом» связи оружия и раны пользовались и для определения долготы. Ранили шпагой или ножом собаку и брали несчастное животное в плавание. В пути псу растравливали рану, однако не давали умереть. Оружие оставалось в Лондоне. Ровно в полдень его раскаляли в пламени, или травили в кислоте, и в это же время, по мнению «навигаторов», собака должна была выть от боли, находясь за тысячи километров. Предполагалось, что так на корабле узнают время полудня и подведут корабельные часы.

Лаборатория алхимика

Лаборатория алхимика

Собаки, конечно, выли. Но время для этого выбирали по-своему. В результате определять полдень таким варварским способом почти перестали. Удивляет другое: это суеверие существовало одновременно с Ньютоном и открытием законов механики. Уже почти полвека была известна скорость света. Под одной крышей уживались наука и непроходимые дремучие средневековые бредни!

Впрочем, наш век не лучше. Стоит посмотреть на противников прививок, шарлатанов от гомеопатии и экстрасенсов.

Самоучка против Ньютона

Великий Ньютон не верил в возможность создания часов высокой точности. Он, как и многие ведущие учёные того времени, делал ставку на королеву наук – астрономию. Наблюдая движения небесных светил, постигая великую механику мироздания, можно узнать всё: текущее время, место, ближайшее будущее и, возможно, смысл жизни. В астрономию верили тогда, как сейчас верят в нанотехнологии – без оглядки.

В то время королевскую обсерваторию возглавлял Эдмунд Галлей, известный нам, конечно, по названной в его честь комете, чьи законы движения он разгадал. Как и его преемник — Джеймс Брэдли — Галлей работал над загадкой определения долготы, отыскивая решение в россыпи звёзд и планет над головой. Параллельно с ними ту же тему разрабатывали ученые в Париже и других европейских столицах.

Шли годы. Астрономами были созданы прекрасные карты и атласы звёздного неба, уточнены орбиты движения планет. Это оказывало неоценимую помощь в навигации. Но главную задачу – определение собственного местоположения – пока не решало.

В числе других над проблемой создания точного хронометра бился и Джон Харрисон, часовщик-самоучка, привлечённый объявленной премией. Джон был молодым, дотошным и аккуратным исследователем, но его начинание выглядело совершенным прожектом. Как если бы в наше время слесарь дядя Вася (золотые руки, непьющий и всё такое) взялся за решение задачи контролируемого ядерного синтеза. Сам великий Ньютон на заседании комиссии по долготе высмеял возможность использования часов для определения координат!

Джон Харрисон

Джон Харрисон

Но это не останавливало молодого Харрисона. Раньше он уже решал трудные задачи. Изготовленные им башенные часы в парке Броксли работают до сих пор: уже 290 лет. Их механизм полностью сделан из дерева и не нуждается в смазке. Джон экспериментировал с разными материалами, но особенно любил дерево. Анализ физических свойств материалов помог ему найти решение для морского хронометра.

Харрисону пришла в голову гениальная идея: если уж мы не можем подобрать металл для пружины, который не расширяется от тепла, может быть, мы сможем подобрать два металла так, чтобы их расширение и сжатие компенсировали друг друга?

В 1725 году молодой часовщик нашёл решение. Его анкерный механизм, чудо изобретательности и сердце хронометра, удивляет до сих пор. Джон приступает к многомесячной работе. Через некоторое время на свет появляется H1 — первые часы удивительной точности. Они представляют собой массивный агрегат, установленный стационарно на столе. На передней панели четыре циферблата показывают время. Хитросплетение латунных движущихся частей, пружин и стержней. Магия механики. Вы можете увидеть его и сегодня в Лондонской Королевской Обсерватории, и, как и я, поразиться тому, что хронометр до сих пор ходит. Он, как и деревянные часы, построенные Харрисоном, не требует смазки.

Хронометр H1

Хронометр H1

Члены Гринвичской обсерватории во главе с королевским астрономом Эдмундом Галлеем поражены. Первые же испытания показали возможность использования H1 для определения координат. Хотя точности для получения премии немного не хватило. Вместо награды мастер, перфекционист по натуре, недовольный результатами своей работы, попросил у комиссии денег на продолжение исследований – и удалился делать второй, а потом и третий вариант своего прибора. H2 и H3 тоже можно увидеть в музее обсерватории. Они похожи на предшественника, такие же массивные и совершенно непохожие на современные часы.

В целом, Харрисон потратил на исследования около тридцати лет (H3 увидел свет в 1757 году). К 1760 году Джон, уже вместе с сыном, изготавливает, наконец, H4 — хронометр, изменивший ход истории. Он похож на большие карманные часы и необычайно красив. Все современные морские хронометры являются его прямыми потомками. На первых же испытаниях за 81 день в море он показывает расхождение лишь 5 секунд! 35 лет кропотливой работы, но мастер еще не получил законной премии. Причина этого — зависть и интриги официальной науки того времени, во главе с новым королевским астрономом Джеймсом Бредли.

Звездочёты-завистники

14 января 1742 года умер великий Галлей, и место королевского астронома занял Джеймс Брэдли, блестящий учёный и настоящий знаток своего дела. Ему принадлежат исследования о колебаниях земной оси и открытие абберации света. Кроме всего прочего, он был хорошим организатором и занимал свой высокий пост, безусловно, по праву. Но, как горячий сторонник астрономии, он считал именно её царицей наук, и верил лишь в «небесное» решение проблемы долготы.

К этому моменту астрономы уже нащупали такой способ, основанный на наблюдениях Луны с помощью специального прибора. Правда, этот способ требовал очень скрупулёзных наблюдений и чрезвычайно сложных вычислений, в которых можно было легко допустить ошибку. Брэдли, будучи членом комиссии по долготе, специально откладывал испытания хронометра H4, лоббируя астрономический способ вычислений, и, как поговаривали современники, тоже претендуя на премию. Харрисону всё время вставляли палки в колёса: оттягивали рассмотрение результатов тестов, осторожничали, находили любые причины, чтобы не принимать окончательного решения.

Хронометр H5

Хронометр H5

Проходят годы. Бэдли умирает. После некоторых пертурбаций место королевского астронома занимает Нэвил Маскелайн, личный и последовательный враг Джона Харрисона. Новый глава обсерватории активно пропагандирует метод лунных расстояний и выступает против любого использования хронометра для определения долготы. Точность хода часов, несмотря на все решения комиссий и многолетние испытания, объявляется серией случайных совпадений.

В то же время метод лунных расстояний, открытый астрономами, выдерживает первые проверки на практике. Маскелайн, аккуратный и дотошный учёный, составляет множество специальных таблиц и реестров, помогающих в навигационных вычислениях с использованием наблюдений звёздного неба. Один из его трудов, Морской Альманах, переиздаётся до сих пор каждый год и является настольной книгой любого капитана дальнего плавания.

Таким образом, задача определения долготы была решена дважды: сначала часовщиком Харрисоном, потом астрономами. Но до официального признания этого было еще далеко.

Средневековое представление о небесной сфере

Средневековое представление о небесной сфере

К Харрисону приезжает французская делегация с предложением купить часть секрета часов. Однако Джон оказывается не только принципиальным исследователем, но и абсолютным патриотом своей страны, и французы уезжают ни с чем. Любопытно, что это не мешает недоброжелателям продолжать активно препятствовать продвижению его изобретения в Великобритании.

Наконец в 1765 году, после специального заседания комиссии, ответственные учёные мужи нехотя вручают Харрисону половину премии — с оговорками. Мастеру приходится детально описать работу устройства, значение каждой детали и секрет точности хода. Хронометр признаётся полезным в навигации, но официально не решающим задачу нахождения координат. В требованиях комиссии оказывается несколько почти невыполнимых формальных пунктов, о которых Джон даже не был осведомлён. Работа всей его жизни не получает официального признания комисии.

Через некоторое время та же комиссия поручает Харрисону передать все три хронометра (H1, H2 и H3) для исследования в руки не кому нибудь, а Нэвилу Маскелайну, самому королевскому астроному, его главному противнику. Возмущённый Харрисон нехотя подчиняется. При перевозке полуразобранный H1 роняют на землю. Через некоторое время Маскелайн публикует описание хронометра, и секреты мастера становятся доступны всем. Джон подавлен несправедливостью и почти сломлен.

Признание от Кука

Тем не менее, практичность использования морского хронометра становится очевидной многим. Через некоторое время под давлением разных заинтересованных сторон — финансистов, капитанов, коммерсантов — комиссия поручает Ларкуму Кендаллу, известному часовщику, сделать реплику H4 для окончательной проверки метода и принципиальной возможности создания хронометра по описаниям. Прибор, получивший название К-1, отправляется в кругосветное плавание с Джеймсом Куком и выполняет свои функции безупречно.

Капитан Джеймс Кук

Капитан Джеймс Кук

Почувствовав потенциальный рынок, часовщики приступают к изготовлению реплик хронометра Харрисона, а также поиску способа создать его более дешёвый вариант. Хронометры начинают активно использоваться на самых разных судах. Тем не менее комиссия по долготе остаётся непреклонной в своём решении и выдвигает ряд дополнительных требований для получения премии.

Хариссон, уставший от несправедливости и уже не верящий в успех, обращается напрямую к монарху. Сменивший на престоле королеву Анну король Георг III слывёт покровителем наук. После аудиенции, на которой Харрисон присутствовал с сыном, его величество обещает восстановить справедливость, и обещание своё выполняет. Ему, правда, так и не удаётся изменить мнение официальной комиссии, но монарх действует через парламент и премьер-министра.

Комиссия собирается еще раз, в апреле 1773 года, и, снова с оговоркой, выплачивает Джону Харрисону вторую половину премии — не как награду за выполнение задачи, а в качестве «компенсации за проделанную работу». Джон уже старик, плохо видит и утомлён интригами, но остаётся при этом гениальным часовщиком. К этому моменту он заканчивает H5 — свой очередной, уже последний, хронометр.

Джон Харрисон умер 24 марта 1776 года, отдав около 60 лет жизни на решение величайшей задачи современности. К этому моменту уже многие часовщики изготавливают морские хронометры. Они становятся дешевле и доступнее. Если еще несколько лет назад их стоимость была сопоставима со стоимостью корабля, то теперь даже сами капитаны предпочитают иметь один или несколько таких приборов в личном пользовании. Метод определения долготы по времени получает полное и безоговорочное признание. Он позволяет обойтись простыми расчетами и не требует абсолютно чистого неба — достаточно лишь на несколько минут увидеть солнце.

Новая эра

Когда в 1831 году Роберт Фицрой отправляется в кругосветное плавание на «Бигле», имея задачей детальное картографирование побережья Южной Америки, он берет с собой в дополнение к предоставленным Адмиралтейством 18 хронометрам еще 4 собственных. Большинство из них через 5 лет путешествия продолжает исправно ходить, показывая расхождение меньше минуты. На этом же корабле плывёт Чарльз Дарвин.

Безопасность навигации и точная картография — прямое следствие повсеместного внедрения метода Харрисона на британском флоте. Многие считают, что именно изобретение хронометра позволило Великобритании в такой короткий срок стать безраздельной владычицей океанов и создать величайшую колониальную империю в истории человечества.

Сама идея единого времени — штука очень новая. Как я уже говорил, до середины 19 века все города жили по своим часам. Появление дешёвых и точных хронометров позволило перевозить время с места на место, а, значит, и синхронизировать часы в отдалённых друг от друга географических локациях. Первой воспользовалась этой возможностью Западная Британская Железная Дорога, в 1840 году установив на всех станциях единое время. Это позволило иметь общее расписание, и ввело понятие точности общественного транспорта. 1 декабря 1847 года уже вся железная дорога Великобритании перешла на единое, гринвичское время, а 2 августа 1888 года на него перешла вся страна. Вскоре за ней последовали другие страны, появились часовые пояса, и в мире раздалось тиканье Единых Часов. Человечество вступило в новую эру.

Любопытно, что самый точный и удобный способ определения координат люди разработали, всё-таки глядя в звёздное небо. 14 июля 1974 года на орбиту был выведен первый спутник будущей орбитальной группировки GPS, военной системы наведения ракет. С 1984 года система начала использоваться в гражданских целях. Гражданский сигнал изначально был «загрублён», что давало более низкую точность. Но в 2000 году президент США Билл Клинтон отменил своим указом разграничение между гражданским и военным планами работы системы. Конечно, в зоне боевых действий (как в Ираке, например) гражданский сигнал отключался, так что иракские боевики не могли использовать купленные гражданские приёмники GPS в своих целях. И все же распространённое мнение, будто бы «США специально вносят ошибку в сигнал GPS» — не более, чем городская легенда.

Тем не менее, и сегодня, в нашем мире торжества «цифры», все капитаны судов, как огромных океанских лайнеров, так и маленьких яхт, умеют определять свои координаты по методу, изобретённому Харрисоном. Электронный навигатор используется повсеместно, но считается вторичной системой по отношению к секстанту, хронометру и морским картам.

Каждый раз, бросая взгляд на экран навигатора в автомобиле, я поражаюсь простоте этого действия. Маленькая синяя машинка на электронной карте показывает, где я сейчас. За эту кажущуюся простоту заплачено сотнями тысяч жизней моряков, погибших в бурном океане, и тремя веками работы учёных, инженеров и навигаторов. Так просто забыть, что для работы карманного устройства GPS в космосе висят на орбитах спутники, начинённые сложнейшей электроникой. Наверно, это хорошо, потому что геолог в тайге должен думать о минералах, а семья, взявшая в отпуске на прокат машину — о бассейне в ближайшем отеле. Но мне хочется, чтобы мы иногда вспоминали старого полуслепого часовщика, склонившегося над увеличительным стеклом в своей мастерской — человека, взявшегося за задачу, которую его современники считали неразрешимой, и навсегда изменившего мир. Мир, в котором мы живём.

Примечания:

  1. Статья для журнала Патрон, Рига, февраль 2014

Теория водной обезьяны

Мне очень нравится теория водной обезьяны. Согласно этой теории, предки человека на определённом этапе своего развития обитали по берегам морей и рек, где и приобрели признаки, отличающие нас от других приматов. Жили себе этакие обезьяны, приспособленные к воде: ловили рыбу, спасались от хищников на глубине, собирали ракушки вдоль заиленных берегов.

Отсутствие волосяного покрова удобно для водного животного и неудобно для саванного (классическая теория подразумевает саванное происхождение человека). Прямохождение тоже удобнее для водных млекопитающих — можно дальше зайти в озеро, продолжая дышать. Плоские ступни лучше предназначены для плавания. Женщина легко и естественно рожает в воде. Занимающиеся подводным плаванием знают о рефлексе замедления сердцебиения: стоит погрузить лицо с открытыми глазами в воду и расслабиться (хорошо при этом дышать, например, из загубника акваланга) и обмен веществ замедляется — не так существенно, как, например, у дельфинов и китов, но тоже очень заметно. Фри-дайверы, погружающиеся на глубину на задержке дыхания, активно пользуются этим свойством человеческого организма.

Многое говорит о том, что, если мы и не вышли из воды напрямую, то, во всяком случае, очень с ней дружили. В первой половине XX века двое учёных — Алистер Харди и Макс Вестенхоффер — независимо друг от друга выдвинули гипотезу об аквапитеке, водолюбивом предке человека. Гипотеза постепенно превратилась в полноценную теорию и у неё много сторонников среди современных учёных.
Мне же очень нравится сама идея: мы знаем и любим воду генетически. Это объясняет увлечение людей дайвингом и парусами, оправдывает Ассоль и извиняет всех поклонников капитана Блада.

Ну чем еще можно оправдать тот факт, что мы сейчас собираемся погулять на море — в дождь, ветрюгу и чуть плюсовую температуру?

Только генетикой, ребята, только генетикой.

Студенты университета собирают биологический материал в отливной зоне. Занзибар, 2008.

Студенты университета собирают биологический материал в приливно-отливной зоне. Занзибар, 2008.

Отважные герои всегда идут вперёд

Наблюдение

Удивительно, но, согласно самым разным источникам (например, этому) фильмы о парусниках перестали снимать в конце восьмидесятых. Редкие исключения, вроде ”Master and Commander”, лишь подтверждают правило.

Конец морской романтики?

Художники-маринисты

Из художников-маринистов все мы, конечно, знаем Айвазовского. На этом у многих (и у меня, кстати, до недавнего времени) мысль останавливалась.

А вот вам.

Отсюда. Там много. Осторожно, трафик.

Безразличие Исиды

Перед глазами только горизонт. Волны не очень высокие, может быть, метра полтора. Восемьсот пятьдесят пять, восемьсот пятьдесят шесть, восемьсот пятьдесят семь, восемьсот пятьдесят восемь. Как же устали руки, но пока еще кролем, еще кролем, ну же, восемьсот пятьдесят девять, всё-таки никакой техники, слишком напрягаюсь, потому и устаю, восемьсот шестьдесят, уф.


Так. Еще сто сорок гребков, но мне надо отдохнуть. Оборачиваюсь, смотрю на берег. Песчаного пляжа не видно, белая полоса дюн, поросших чёрными корабельными соснами, выгнута дугой. Справа и слева на мысах угадываются маяки. Оказывается, волны здесь идут уже не в сторону берега, а под довольно сильным углом. Если судить по ориентиру — уродливому зданию ресторана — меня сильно отнесло влево. Надо это учесть.

Неожиданно, как раз на вдохе, сзади накатывает большая волна и накрывает с головой. У меня перехватывает дыхание. Судорожно кашляю, сморкаюсь, фыркаю, отплёвываюсь и снова захожусь в приступе неконтролируемого кашля. Дайте уже нормально вдохнуть! Из носа течёт, из глаз градом льются слёзы, и тут я понимаю, что замёрз.

Внезапно меня охватывает сильнейший приступ беспричинного, иррационального страха. Ноги кажутся совершенно незащищёнными. Из тёмной глубины исходит непонятная угроза. Я знаю, что внизу всего метров тридцать — Рижский Залив мелок, — но разумное объяснение не помогает. Это же больше моего роста! Я люблю море, люблю плавать, ныряю с аквалангом и обязательно когда-нибудь научусь управлять яхтой, но сейчас мне просто страшно. Что я здесь делаю? Зачем было снова заплывать так далеко одному, никому ничего не сказав, да еще в свежий ветер? Идиот! Романтичный придурок!

Сквозь беззвучные крики паникующего «я», негаданно проступает понимание, что тело, оказывается, продолжает плыть, а какой-то специальный участок мозга — считать гребки. Девятьсот сорок четыре, девятьсот сорок пять. Страх исчезает таке же внезапно, как появился. Я чувствую, как в горле толчками бьётся сердце. И вообще, разве я в первый раз плаваю один в море? Но сегодня у меня есть серьёзное дело: бросаю курить. Кого я еще могу попросить о помощи, как не любимую стихию? План прост: заплыть на тысячу гребков, подумать о том, что уже, наверное, пора завязывать с этой привычкой, которая убивает — и вернуться на берег другим человеком.

Девятьсот восемьдесят один. Я перешёл на плавание брассом — руки устали и замёрзли, предплечья словно онемели. Еще немного. Еще. Еще. Еще. Девятьсот девяносто восемь. Не может быть. Ну…всё. Всё! Всё!!!

Разворачиваюсь на спину и расслабляюсь. Ощущение блаженной истомы разливается по телу, но почти сразу сквозь него проступает холод. Стараюсь не обращать на него внимания. Еще немного. Ну пожалуйста. Смотрите, у меня прошел насморк (я заходил в воду с совершенно недышащим носом), мне хорошо. Хорошо. Только очень холодно. На солнечный диск наползла огромная тёмно-серая туча, и очевидно, что быстро она не пройдёт. Ветер усиливается.

Наконец тело начинает бить крупная дрожь. Пора. Пора обратно. Как же мне хочется бросить курить! Умоляю! На моих дайверских часах, купленных когда-то в Кота-Кинабалу, два часа пятьдесят пять минут. Я вошёл в воду сорок пять минут назад. Или нет? Я уже не уверен во времени. Смотрю на небо, на изгиб побережья, на далёкие дюны и птиц, взлетающих с воды. Как же далеко я заплыл!


Сориентировавшись, направляюсь к берегу. Назад уже не спешу, плыву размеренным брассом, экономлю силы. Гребок, ещё, ещё, ещё. Каждый выдох пахнет прокуренными лёгкими. Смрад пепельниц, мокрых окурков, клубов дыма в ресторанчиках и ночных клубах. Миазмы жжёной бумаги, пропитанной селитрой. Горький трубочный табак. Вон из лёгких! Я вхожу в странное ритмическое состояние, словно бы отстраняясь от происходящего. Совершенно не волнуюсь, что берег приближается очень медленно. Краем сознания отмечаю, что боковое течение усиливается. Что-то касается лодыжки, скользит по внутренней стороне ноги к колену и исчезает. Мне всё равно. Я весь сосредоточен на дыхании, я — само дыхание, и вселенная расширяется и сужается в такт ритмичной работе уставших лёгких, очищая, питая, благословляя мои альвеолы. Ах, как же хорошо вдыхать вкусный, свежий, божественный морской воздух! Я никогда не буду курить! Ещё! Ещё! Ещё!

Дрожь успокоилась, я согрелся, хотя руки и ноги совершенно окоченели. Ноет правое ухо, надутое ветром. Ужасно устали шея и плечи. Снова появляется беспокойство, но я легко с ним справляюсь. Дюны заметно приблизились. Я уже не борюсь с боковым течением, гребу прямо на линию прибоя. Какая разница, где именно выбраться на берег? Потом как-нибудь найду оставленную одежду. Еще гребок, еще.

Я не отдыхаю, лишь периодически сокращаю частоту движений, только бы держаться на поверхности. Кажется, что так проходит целый час. Начинает моросить дождь, и вода становится похожа черное масло, покрытое мелкой рябью. Наконец я оказываюсь в полосе белых бурунов. Это — третья или четвёртая мель, одна из тех, что опоясывают побережье залива. Нащупываю под ногами песчаное дно, волнистое и шершавое, но встать с первого раза не могу — совершенно не держат ноги. Из-за этого чуть не захлёбываюсь, поймав затылком волну. Вода стала очень тёплой, но это уже не имеет значения. К берегу! К берегу!

По прошествии вечности я выползаю на пляж. Поднимаюсь на ноги. Тело весит тонну, и я с трудом справляюсь с желанием упасть на песок и отдохнуть. Ветер оказывается холодным и пронизывающим — куда холоднее воды — а вдоль по кромке прибоя прогуливаются под зонтиками ни о чём не подозревающие люди. Они из другого мира. Я — словно верующий после причастия в толпе грешников. Им не понять. Бессмысленные потребители ежедневных благ. Меня охватывает острое чувство превосходства.

Я замёрз, как Уолтер Герберт на Северном Полюсе. Надо искать оставленную одежду. Заставляю себя переставлять ноги. Сначала еле иду, потом перехожу на быстрый шаг и, наконец, бегу трусцой. Это —странный бег: меня шатает из стороны в сторону, словно пьяного. Парочки с детьми смотрят осуждающе, но мне всё равно. Лишь бы согреться! Лишь бы согреться! Лишь бы согреться!

На следующий день я закурил. Сфокусировав глаза на красном огоньке сигареты, удивлялся, каким вкусным может быть яд, и одновременно размышлял о том, что никогда до этого я не испытывал столь сильного чувства вины из-за, казалось бы, пустяка. Впрочем, пустяка ли? Зачем этот обман? Я предал самого себя. Обманул Море. Перечеркнул его старания. Его чистоту. Его воздух. Втягивая в лёгкие дым, ощущал себя почти трупом. Героиновым наркоманом, которому осталось совсем немного. О завтрашнем дне можно было больше не думать. Снова — падение в пропасть. Стремительное движение вниз. Захватывающее дух отступничество. Еще. Еще. Еще.

Конец истории банален. Я бросил курить через полгода после описываемых событий, а они произошли, по-моему, лет пять назад. А в этом году сдал на капитанские права. Некоторые молитвы, оказывается, не так легко отменить.

На языке божественного света

I can think of no other edifice constructed by man as altruistic as a lighthouse. They were built only to serve.1

Bernard Shaw

Их огни мы, затерявшиеся среди звёздной пыли, ищем в кромешной тьме. Аспидное небо бесконечно глубоко, как и море, и горизонт угадывается лишь по лёгкому аромату воспоминания о закате, который доносит стихающий ночной бриз. Хрустальный росчерк молодой луны освещает только собственную призрачную белую тень на воде. Ты подвешен в абсолютной трёхмерной неопределённости, в чернильном ничто, в непроглядной хляби, и мир, может быть, уже перевернулся вверх тормашками или встал на ребро — не определить ни расстояния, ни места, ни времени.

Проблески маяков в этой загадочной вселенной — не просто ориентир. Это — голос земной тверди, или манящей в укрытие порта, или предупреждающий о каменном кинжале, протянувшимся из глубины вод в брюхо твоего корабля. И знание о том, где может быть нанесён удар, ведёт безопасной дорогой.

В лоциях и справочниках указаны их имена. Они разговаривают на языке света, как древние боги, и так же, как они, безразличны к толкователю. Всматриваясь в маленькую мигающую точку на другом краю ойкумены, ты пытаешься разобрать, что именно говорит маяк: сколько раз вспыхнул, каким цветом, с каким интервалом. Ошибись, обознайся, прими предостерегающий рык Ареса за вкрадчивый шёпот Гестии — и вместо прохода в опасном проливе тебя, может быть, встретят камни. Поэтому мы вглядываемся снова и снова, ища уверенности в том, что пророчество услышано и истолковано верно.

До сих пор, в эпоху GPS, электронных карт и интернета, эти удивительные строения продолжают служить. Ничто не заменит их. От капитанов огромных океанских лайнеров до детей рыбаков в маленьких прибрежных деревеньках — все с благодарностью принимают эту службу. Один из моих кошмаров: яхта, напичканная электроникой, в океане, где светят лишь отблески звёзд.

На греческих островах часто случается, что одинокие часовенки, отважно возвышающиеся над морем, выполняют эту почётную работу. И лишь днём можно разглядеть, как в действительности выглядит путеводная звезда, которая привела тебя в эту гавань.


  1. «Мне не приходит на ум ни одного строения, созданного человеком, столь бескорыстного, как маяк. Они построены лишь за тем, чтобы служить». Бернард Шоу.