Tagged: Мета

В яхтенном порту Гётебурга

В яхтенном порту Гётебурга в этом сезоне орудуют воры. Действуют умнó: пробираются на лодки под утро, в самый сон, босиком. Промышляют осторожно, в каюты не лезут. Собирают оставленные возле входных трапов мобильные телефоны, планшеты, фотоаппараты, кошельки. Вообще-то в Швеции лодки не запирают. Точнее, не запирали, но эта милая традиция стремительно исчезает в светлом прошлом королевства.

“По лодке кто-то ходит!” — говорит мне чуткая Ира, и я, в чём мать родила, выскакиваю на палубу.

Ночной гость к этому моменту нас уже покинул и ползает по большому катеру напротив. У нас поживиться нечем: я обычно убираю все вещи на ночь вниз, в каюты. Поскольку стою на палубе “Меты” голый и босой, не нахожу ничего уместнее, чем вступить с гостем в светский разговор.

— Ты что там делаешь? — кричу по-английски.

— Просто смотрю, сэр, просто смотрю! — гость, сверкая белками глаз, быстро слезает с соседского катера.

— А иди-ка ты, пожалуйста, сюда! — я повышаю голос. Соседи спят, или слушают наш диалог взаперти. Весь порт спит, только мы с чернокожим моим гостем разыгрываем какой-то дурацкий спектакль. Я нащупываю на рейлингах полотенце, оборачиваю чресла и двигаюсь по палубе к борту. Он же, не переходя на бег, быстро идёт по понтону, и тут я понимаю, что просто так сбежать ему не удастся: понтон на метр отстаёт от высокого гранитного парапета. Значит, ему придётся пройти около меня!

— Иду, сэр, уже иду! — тут он делает прыжок в сторону, и оказывается на этом самом чертовом парапете, с которого свисает, оказывается, спасательная лестница для тех, кто свалится в воду. Пара секунд — и гость исчезает в ночи.

Проверяем вещи: вроде бы, всё на месте. Сразу вспомнилось у Джошуа Слокама:

Захотелось спать. Почувствовав дремоту, я рассыпал по палубе обойные гвозди, памятуя предостережение моего старого друга капитана Замблиха самому на них не наступать. Я внимательно проследил, чтобы каждый гвоздь лежал острием вверх. Все это не было напрасным, так как, проходя мимо бухты Воров, я заметил, как за «Спреем» поплыли две лодки. Теперь я мог не сомневаться в том, что мое одинокое плавание закончилось.

Ни один человек на свете не может наступить на гвоздь, не выдав своего присутствия. Это произошло в полночь, когда я спал в каюте, а местные жители попытались захватить в плен судно и все на нем находящееся. Едва ступив на палубу, они вынуждены были отказаться от своих намерений. Мне не было необходимости прибегать к оружию, и без него грабители в беспорядке бросились кто в лодку, а кто в море, проклиная всех и вся на своем родном языке. Выйдя на палубу, я дал несколько выстрелов, чтобы нападавшие знали, что я дома. После этого я вернулся в каюту с твердой уверенностью, что больше меня тревожить не станут, а тем более люди, удиравшие с такой поспешностью.

Утром отправляюсь в офис порта, делюсь историей и прошу запись с камер. Камер, конечно, нет, у нас ничего не украли, и вообще, это — дело полиции. У кого украли — те в полицию уже пошли. Все трое. И еще двое позавчера. И на прошлой неделе тоже.

Я сильно удивляюсь.

— И что же, вы ничего не делаете?

— А что мы можем сделать? — с искренним недоумением говорит мне молодой белокурый харбор-мастер.

Действительно: что?

К морю

Ещё несколько дней назад яхта «Мета» шла в густом лесу на высоте ста метров над уровнем моря. Вокруг всё было мокрым и очень зелёным: огромные деревья, замшелые скалы, поляны с чуткими птицами на сочной траве. С неба то и дело брызгало дождём, из-под низких облаков налетали порывы холодного ветра. Самая высокая часть Гёта канала, озеро Викен. Ширина прохода в некоторых местах четыре метра, если верить предупреждающим надписям, и «Мета» очень осторожно протискивалась между рассыпанными камнями, строго следуя меткам. Это было странное ощущение: гордая океанская яхта превратилась в речной катерок, паруса уже несколько дней как убраны, и всё время слышно тарахтение двигателя. Палуба засыпана травой и листьями, на транце сплёл паутину паук.

IMG_4559

Озеро Викен лежит на полпути между Мемом, находящимся на «нашей» стороне Балтийского моря, и Гётебургом, располагающимся на западном берегу Швеции, в проливе Каттегат. Сначала вы поднимаетесь по шлюзам наверх, пересекаете всю Швецию с востока на запад и спускаетесь по другим шлюзам к морю. Двести лет назад рачительные шведы построили это грандиозное сооружение, чтобы не переплачивать за таможню Ганзийскому Союзу. Теперь этим путём идут катерки, байдарки, яхты, вдоль по над каналами едут на велосипедах и идут пешком бессчетные скандинавские туристы. Еле втискиваясь в шлюзы, плывут вековой давности пароходики. Места действительно красивые, но через несколько дней этой зелёной идиллии мне уже нестерпимо хотелось к морю.

IMG_4522

 

L1010504

К морю! Стряхнуть с себя и с лодки магию внутренних вод. Ну что это за дело: ты движешься на парусном судне, а по правому борту, как и по левому, на тебя с близкого расстояния внимательно и дружелюбно смотрят коровы. Коровы – это совершенно другая тема. Хочется поставить уже паруса, и пойти на север, в сторону Осло. Туда, где отдыхает от трудов вековой давности великолепный Фрам.

L1010514

Только плёскается

L1008599-Edit-4-Edit

Её якорь не держал, и порывистый юго-западный ветер медленно, по несколько метров в минуту,  стаскивал небольшую шведскую яхту прямо на нас. Как же её звали? Я не запомнил. Что-то-там-Vita. Мета тоже стояла на якоре, но ниже по ветру. Мы обвесили её кранцами 1, разложили на палубе отпорные крюки и приготовились к возможному столкновению, но через полчаса стало ясно, что шведку протаскивает-таки мимо. На её палубе были видны развешенные на просушку детские вещи. На борту никого не было.

Они встали на якорь вчера вечером. За ночь направление ветра поменялось, и в таких случаях бывает, что якорь плохо держит, особенно если отдано недостаточно цепи.

Я нашёл в лоции телефон харбор-мастера 2, позвонил, рассказал о проблеме. Харбор мастер, худощавый аландец, тут же приехал на алюминиевом моторном корыте в компании с огромным бородачом, похожим на карикатурного рыбака. Мы обсудили обстановку, и они уехали на остров искать хозяев яхты.

Прошло ещё полчаса. За это время бедолагу изрядно стащило вниз по ветру, и она оказалась опасно близко к скалам. Вернулись харбор-мастер с товарищем, которые так никого и не нашли.

— Какие будут идеи? — говорит харбор-мастер — а то я боюсь, что своим катером эту красавицу не удержу. Раздувает, к тому же.

Ветер и правда усилился, свистел в снастях и хлопал полотенцами, сушившимися на леерах.

— Якорь нужно завести запасной — предлагаю — остальные варианты сложнее.

— Ну да, ну да. Только нет у нас его, этого якоря… — отвечает он с искренним сожалением и выжидательно так на меня смотрит.

В общем, одолжил я им свой верп 3 с тридцатью метрами якорного троса, и даже съездил на алюминиевом корыте к соседке-шведке. Закрепил трос у неё на носу, потом мы завезли якорь на ветер, и забросили в воду, помолясь. Смотрим, натянулся трос, значит, якорь вкопался в грунт. Меня привезли обратно, мы выпили с Кошкой по пиву и я стал собирать рыболовные снасти, готовиться к вечернему упражнению под названием «у всех клюёт, а у меня только плёскается».

Наконец через час на борт шведки заявился хозяин, приехал на маленькой шлюпке. Тут же к нему притарахтели эти, на алюминиевом корыте, помогли собрать героический мой якорь, и вот уже везут его, и мне с почтением передают. Говорят много тёплых слов: харбор-мастер на английском, а его товарищ по-шведски что-то такое торжественное гудит. Уехали. Потом на своей шлюпкчонке прибывает спасённый с мешком в руках.

— Мы — говорит он мне человеческим голосом  — на той стороне óстрова на валунах наслаждаемся солнцем, свежими журналами и пивом, вокруг скачут наши дети. Потом возвращаюсь по внезапным делам на лодку, смотрю — а где же, млять, моя лодка? А нет её, млять! Вот тут еще надысь стояла, а уже нет! …

Говорит взволнованно. Нос красный, щёки загорелые. Блондин, конечно. Рассказывает в подробностях про то, как нашёл лодку почти у камней, и как к нему приехал харбор-мастер с рассказом про нас (спасителей) и наш якорь.

— Спасибо! — говорит — я вас в следующий раз обязательно тоже выручу!

И тут же передаёт нам мешок, ну такой, как в супермаркетах, только мятый и худенький, и уезжает назад, к жене, детям и журналам. Мы в мешок глянь — а там две бутылочки тоника и джин хороший. Храни его, шведа этого, святой Кондратий!

Вечером, после рыбалки (у меня только плёскалось) накрыли мы в кокпите скромный стол и угомонились лишь к полпервого ночи. От джина с тоником, если только они качественные, голова, говорят, не очень болит.

 

 


Примечания:

  1. Толстые амортизирующие подушки, используемые при швартовке
  2. Почти то же самое, что капитан порта. В маленьких маринах, как здесь, отвечает почти за всё, от функционирования береговых туалетов (в этом порту они были, как в деревне, системы «сортир»)  до сбора денег с пришвартованных яхт. За якорную стоянку в бухте, теоретически, ответственности не несёт.
  3. Малый вспомогательный якорь, обычно хранящийся в кормовом рундуке

This Page Intentionally Left Blank

 

IMG_0445Одна из моих любимейших форм прокрастинации это предуготовление действия. Чтобы написать в блог заметку, мне захотелось, для начала, налить себе вина, а потом прочесть познавательные статьи: о симбиотических отношениях между опылителями и опыляемыми на примере рукокрылых и канделябровых кактусов, а также о Парашураме, шестой аватаре Вишну, которая с топором. Покончив со статьями, я тщательно (дважды) протёр клавиатуру и экран. Включил Jazz Radio на канале Piano Trios (крутили «Чёрного нарцисса» Майка Лонго) и, немного подумав, оставил играть. Отрегулировал громкость, откинулся на стуле, глотнул вина и снова покрутил рукоятку громкости.

Говоря по правде, я собирался написать о внутренних каналах Копенгагена. У меня и картинка была приготовлена. Вот такая:

IMG_0422

На картинке, как мы видим, солнечный день, вода отражает пришвартованные баркасы, а по шпилю мы узнаём, что находимся в районе Христиании. Где-то там, совсем рядом, укуренные хиппи осознают призрачность собственного существования. Где-то там, за забором, они не любят фотографироваться, но любят себя, и вас, и мир, и друг друга, и как в этих обстоятельствах действовать половому отбору — природе совершенно не понятно. Кстати, уже по эту сторону забора, прямо на берегу, стоит приличный ресторан из мишелиновского списка, похожий снаружи на засранный, но потом тщательно отмытый сарай для лодок. О чём тут можно написать? В голове пусто. Я снова отхлёбываю вина. Процесс не идёт, хоть мышь чеши.

Тогда я заглядываю в вахтенный журнал. В день, когда Мета зашла в Christianshavn Canal, дул ветер в 20 узлов. Откуда эта зеркальная гладь? Не помню. Ветер помню, а еще помню широкие баржи с туристами, еле протискивавшиеся по узким протокам между стоящими яхтами, помню, как нашёл единственное свободное место и втиснул в него Мету, помню запах еды и тины. А зеркальной воды не помню.

Я откладываю вахтенный журнал в сторону и затачиваю все карандаши из стаканчика. Проверяю, как идут часы (они отстают на 15 секунд). Снова делаю глоток.

Я понимаю, что ничего сегодня не напишу, и закрываю редактор.

В четверг после заката

Когда-то, еще в дохристианские времена, Тáара подвизался у прибалтов богом грома. Если верить Генриху Латвийскому, он «родился на горе в красивой роще», почитал четверг, был хорош собой, и еще в 13 веке помогал местным в их многотрудной борьбе с крестоносцами. Четверг был у поклонников Тáара чем-то вроде еврейской субботы. Работы в этот день не поощрялись, зато приветствовались возлияния и танцы в лесной чаще.

Как-то раз в четверг я взял на работе отгул, но вместо танцев мы с женой отдали швартовы и ушли в грозовую ночь. План был такой: на север через Рижский залив, оставив остров Рухну с его мелями по правому борту, чтобы к полудню отшвартоваться в Кюрессааре, уже на острове Сааремаа, и встретить там «День моря», отдав должное упомянутым выше возлияниям.

Мы спустились под парусами вниз по реке, прошли морские ворота, приёмный буй, оставили за собой корабли, стоящие на якорях в ожидании лоцманов, потом за горизонтом скрылись почти все навигационные огни Рижского порта, и тут окончательно стемнело. Ветер зашёл и скис. «Мета» убрала стаксель и завела мотор. Дизельный движок тихонько урчал, форштевень разрезал почти чёрную воду, но дождя не было.

И тут великий Тáара, глава финно-балтийского языческого пантеона, решил развлечься. Он потянулся, расправил плечи, немного раздвинул тёмно-серые облака на черном небе и взял в руки бичи. Он хлестал сумрачный бархат беззвучными электрическими бичами, а потом довольно рокотал — то вдалеке, а то совсем близко. Иногда молнии били в воду в нескольких сотнях метров, уже с треском и шипением, и, почти одновременно — с резким оглушающим грохотом. Это было очень красиво и немного страшно: маленькая яхта в центре бескрайней небесной колыбели, а вокруг бешеная электрическая пляска, сменяющаяся тишиной, и снова удары молний, и опять тишина и темнота, и звон в ушах, и запах озона.

Так мы и шли на север, беседуя с богом.

Учитель подарил книгу

Снова Пярну

Снова Пярну

Здесь много ос. Или что это за насекомые — с полосатым, вечно ищущим, острым брюшком, с острыми же бакенбардами, выдающимися вперёд на чёрно-жёлтой маске, под которой затаилась колючая обида? Они летают вокруг, они ползают по столу, они имеют виды на мой кофе. Только что рассвело, всё вокруг заляпано косым солнечным светом. Я сижу на палубе Меты, в кокпите, пью кофе и смотрю на удивительно гладкую поверхность воды.

Еще вчера дул сильный ветер, и акватория была измазана пенными полосами, покрыта короткими злыми волнами, трачеными зябкой рябью. Мы лихо отшвартовались к гостевому понтону под завывание и стоны. Кто ходил на парусной яхте, узна́ет эти звуки из тысячи других: так свистят и бьются порывы осеннего ветра в снастях стоящих в порту судов. Уставшие после ночного перехода, мы сразу завалились спать.

И вот странное дело: звуки ветра, которые должны были мешать заснуть,  складывались в колыбельную. В колыбельной были примерно такие слова: ты в порту, лодка привязана, всё хорошо. Тебе не нужно прокладывать курс, распознавать огни в темноте и вслушиваться в паруса. Ты в порту, в безопасности, и можно перестать на какое-то время думать о том, что случится в следующий момент. Ты в порту, волны и ветер пока не властны над тобой. А что там воет и гудит — да мало ли что воет и гудит в этом мире? Это же не шрапнель над головой, не саблезубый тигр у пещеры и не толпа на площади, скандирующая: «огня, еще огня!» — а ты стоишь и молишься лишь о том, чтобы раньше времени не лопнули верёвки, пока не провалишься в рваную, чёрную тишину, чтобы потом проснуться уже в маленьком портовом городе, в старом его квартале, в тесной корчме, где официант затеплит свечу в медном подсвечнике и подаст ужин на двоих. Вино из несуразно больших бокалов перетечёт куда-то под сердце, согреет, замедлит время, уравняет разговор с молчанием. Здравствуй, русский город Пернов, алеманский Перноу, эстонский Пярну. Снова вижу тебя как во сне.

Потом, уже в другой вечности, на следующее утро, я умылся, сварил себе кофе и разместился в кокпите за раскладным столиком, разглядывая вот этих вот ос и отхлёбывая из дурацкой кружки с якорем. Вот он я, одетый в тонкие брюки и синий флис, сижу босой, подтянув под себя ноги, и размышляю о том, что всё меняется. Это хорошая, сложная тема для размышления с кружкой кофе. Всё меняется, понимаете?

Вот, скажем, Пярну. Сюда я и на яхте приходил, и на машине приезжал, и всё было каждый раз совершенно по-новому. Каждый раз городок словно подменяли, оставляли только людей, здания и этот странный запах, состоящий из вчерашних стремительных облаков и сегодняшней медленной сырости.

Как бы это объяснить? Вот, скажем, после долгого отсутствия зашёл я как-то в подъезд дома, где вырос в детстве. Смотрю по сторонам. От парадной к лестницам — я помню — раньше вёл большой коридор с выгнутым в романском стиле потолком, высокий, покрытый светло-салатовой кафельной плиткой времён Первой Республики. Огромный такой, светлый коридор. И тут меня накрывает приступ как бы клаустрофобии, потому что этот коридор из детства, этот сверкающий тоннель в прошлое, эта арка греческого собора на самом деле оказывается кротовой норой, дырой в никуда, чревоточиной без выхода. Потолок низкий, и я могу, но боюсь дотронуться до него рукой. Стены обступают меня, заглядывая в самую душу, тени облепляют, словно мокрые простыни, эхо собственных шагов бросается обратно в ноги, вяжет лодыжки, липнет к икрам.

Вы, конечно, скажете, это всё потому, что я вырос, но на самом деле из собственного опыта отлично знаете, что не это — настоящая причина. Всё дело в том, что мы живём в относительном мире, где всё зависит от наблюдателя. С точки зрения коридора я, конечно, вырос, но какая у коридора может быть точка зрения? А у меня точка зрения есть, и все органы чувств уверенно говорят о том, что именно коридор съёжился, сжался, превратился в узкий лаз для воспоминаний о неважном, и попробуйте доказать мне обратное, только разругаемся вдрызг и неделю не будем разговаривать.

Кофе закончился, наступило утро. Осы куда-то исчезли. Мир вокруг стал огромным, небо — высоким, а море — бескрайним. На берегу появилась пара с двумя маленькими детьми и стала устраиваться на пикник. Всё меняется — это, конечно, истина, с которой не поспоришь. Но ведь всё и повторяется, что придаёт изменениям смысл.

Всё повторяется. Всё повторяется.

Каждый раз.