Tagged: Книги

В защиту инфантицида

Она уродлива, и ничего с этим не поделаешь. Не страшна, а именно уродлива. Отклонения явно генетические, наследованные от родителя. Вся такая корявая, несуразная, угловатая. Даже изучив её, насколько это возможно — все эти трещинки, провалы и пропасти — не находишь и намёка на гармонию. Не на чем остановиться взгляду, сердце бьётся ровно, давление сто двадцать на восемьдесят. Зачем я только с ней связался? Зачем забрал её домой? Привлекла яркая одёжка, или она просто первая стояла среди таких же, ярких, размалёванных, безвкусных?

Что мне теперь с ней делать?

Что вообще можно делать с плохой книгой?

L1005417

Есть вариант, например, засунуть в специальный шкаф, поставить на полку, где пылятся такие же убогие, кислые до оскомины, в аляповатых обложках. Протирать с них пыль как можно реже, не подходить без надобности, складировать их там в три ряда, и на вопрос старинного друга, зашедшего на огонёк, мол, что это тут у тебя, в углу, вот это вот, — внутренне покраснеть, и ровным голосом проскрежетать: ай, да всякое говно, выбросить жалко, а вот лучше посмотри вот сюда, вот что я привёз на днях! Папюсъ, прикинь, девятьсот двенадцатого года издания, «Первоначальныя свѣдѣния по оккультизму», или вот «Мифы народов мира», двухтомник, еще советский! А друг (вот гад) в ответ небрежно так: — да брось ты, дай лучше почитать вот эту, где сиськи на обложке и бластер, ну дай, жалко тебе, что ли? А ты, допустим, не любишь давать книги из библиотеки. Хорошие не даешь из жадности, зачитают ведь, не вернут, а то ещё обратят внимание на карандашные пометки, и невесть что подумают, там даже в паре мест хер нарисован вполне в анатомических деталях, а вот такие, с бластером, давать совсем уж невозможно, поскольку признаться в том, что ты такое брал в руки, а тем более читал, невыносимо до боли в тестикулах. И ты говоришь: извини, вот конкретно с этой полки книги не одалживаю. И, словно в приступе душевного сомнабулизма, отдаешь на почитать несчастного Папюса, хотя в нормальных обстоятельствах хрéна бы получил старинный друг, а не конкретно это издание.

Вывод напрашивается очевидный: иметь такой шкаф есть бессмысленность и потенциальное страдание. Остаётся еще возможность складировать уродцев на чердаке, если, конечно, живёшь в частном доме. Потенциальные духовные потомки, неслучившиеся коллекционеры, неродившиеся ещё на белый свет знатоки и эстеты старинной литературы класса «Бэ» оценят и возблагодарят в тихой утренней молитве, если только не сгорит всё это богатство при пожаре, не будет изъедено грибком, источено червём, не рассыпется в прах, не истлеет, брошенное в потенциальном апокалипсисе человеческого безразличия. Вожделеем ли мы такого развития событий? Нет и еще раз нет.

Некоторые духовно одарённые люди практикуют в наше время еще такой вариант: дизайн с претензией на интеллектуальность. Вот, к примеру, кафетерий, и в нём столики, а у столиков ножки из стопок книг. Внутренне чувствуешь, что они, книги, просверлены посередине и насажены на настоящие железные пруты, чувствуешь, но доказать не можешь. Пьёшь свой кофе, а между ног у тебя плачут.

Раньше я отдавал их в библиотеки, прямо с экслибрисами. Что сказать в своё оправдание? В молодости все мы делаем странные вещи. Тогда я искренне полагал, что любое чтение лучше публичного онанизма, духовнее попойки в компании вонючих портовых бомжей, эстетичнее блевотины на фонарном столбе и уж точно нравственнее обучения шестиклассниц основам орального секса.

Теперь я так не считаю. Теперь я выступаю за безжалостный инфантицид. Пример дорийского Лакедемона, славного города на Пелопонесе, даёт нам чёткий план действий. Уродцев, кривых, косых — в обрыв, на вечное забвение. Чтобы не отягощали родителей. Чтобы не оставили потомков. Никаких шкафов, чердаков, подвалов. Пусть имеются в электронных библиотеках, потому что электронные библиотеки — почти мусорные свалки уже, и пребудут таковыми вовеки, аминь, да еще десяток-другой экземпляров пусть томится в спецхранах, как вымирающие звери в зоопарках, только ради истории, только для сохранения памяти о подвиде, только для тех, кто специально ищет, для паталогоанатомов, для учёных, для коллекционеров убогих редкостей, кунсткамерников и охотников-собирателей. В прошлом году мне приснилось, как в чёрной черноте летят белёсые страницы, вырванные из бесчисленных неудачных книг, порхают, подсвеченные снизу красным, и исчезают там, за нижним обрезом картины, где мерцает жар, но я не вижу огня, лишь порхающие страницы, лишь очищающий танец, от которого кружится голова и почему-то холодеет низ живота.

Они размножаются делением, слабые тексты. Человек, купивший и прочитавший Донцову, навсегда останется человеком, купившим и прочитавшим Донцову. Как серийный убийца, он снова прокрадётся в книжный магазин под покровом церебрального сумрака, снова приблизится к заветной полке, и, ухватив чью-то уродливую размалёванную дочь, потащит её, вяло сопротивляющуюся от предвкушения, через кассу и стылый автобус к себе домой, в прокуренный будуар, чтобы, глотая страницу за страницей — чем же дело-то кончится, а? — получить наконец своё извращённое удовлетворение.

Когда-то давно, во времена титанов и атлантов, жили на Земле люди с открытым сердцем и беспощадным вкусом. Они не ведали страха, они переводили «Волхвов» и писали критические статьи, из которых можно было понять, что бы еще почитать этой долгой осенней порой. Они были безжалостны и нежны, и плохие книги умирали своей смертью, а хорошие обретали второе дыхание. Так было тогда, в конце золотого века русской литературной критики, и так будет снова. Но пока, в конце безвременья, ответственность за чистоту крови лежит на нас, читателях. Дарвин, чёрт возьми, был прав: Естественный Отбор — великая движущая и очищающая сила. Именно благодаря отбору, возможно, талантливые писатели не будут скатываться в пропасть безвкусицы. Возьмите хотя бы Пелевина. Пусть «Чапаев и пустота» сияет на полке рядом с Эко (если вы объединяете постмодернистов), а «Любовь к трём Цукербринам» горит в аду. Татьяна Толстая учит нас, бестолковых, что о писателе судят по его лучшим произведениям, и она (чёрт возьми) права. Но ведь и писатель должен судить о себе так же, чтобы, смотрясь по утрам в зеркало, не увидеть, как собственный взгляд умирает раньше натянутой улыбки.

В старину стирали пергамент, соскрёбывали слова, чтобы заменить их новыми.

в сундуке епископа отто кучу листов что были поди из канцелярии императора и их соскреб почти совсем кроме только слов что не <соскреблись> гт соскребались

кроме слов что не смог соскрести сейчас имею.много пергамента чтоб написать

все что угодно то есть писать мою Хронику но не могу написать латынью

Так начинается «Буадолино», и главный герой, мальчик, будущий приёмный сын Фридриха Барбароссы, становится на наших глазах еще и великим писателем, творцом историй и потрясателем человеческих душ. Именно так действует Естественный Литературный Отбор, частью которого являемся мы с вами. Плохие тексты умирают, уступая место хорошим, прекрасным, гениальным. Так пусть же не дрогнет рука, держащая уродца над пропастью.

Это Спарта!

Чиркаем в книжках

Опять народ за старое: стоит только об этом упомянуть, сразу раздаётся плач: зачем да почему я рисую (пишу, чиркаю, мараю) в книгах. Заметки на полях, значки какие-то, подчёркивания и даже, прости господи, перечёркнутые крест-накрест параграфы. Вандализм чистейшей воды. Варварство и неуважительное отношение к Великому Источнику Знаний. Вот, например, страница из прочитанной мною книжки:

Исчирканная страница

 

Полноте, я уже писал об этом, но, видимо, придётся снова. Во-первых, это совершенно не моё изобретение. Позволю себе процитировать Мортимера Адлера:

Из-за собственных подчёркиваний и заметок вы, вероятно, неохотно будете одалживать свои книги окружающим. Эти «заметки на полях» станут частью вашей интеллектуальной автобиографии, и, скорее всего, вам не захочется делиться ими ни с кем, кроме близких друзей. Но у меня, например, редко возникает желание так много рассказывать о себе даже друзьям. Тем не менее делать заметки при чтении очень важно, и вас не должны отпугивать возможные социальные последствия.

Это из его замечательной монографии «Как читать книги». Хотя в ней рассказывается, в основном, о чтении научной литературы, художественная книжка — тоже замечательный блокнот для записей. Вот, к примеру, разворот экземпляра «Анны Карениной», принадлежавшего Владимиру Набокову:

Анна Каренина

Очевидно, что записи на книжной странице — не самоцель,  а инструмент для размышления, изучения и анализа. Мне возражают, что для этих же целей можно использовать блокнот, но я с таким мнением не согласен.  Записи, сделанные в самой книге в процессе её чтения и осмысления становятся не просто комментарием к авторскому тексту, но и отражением нашего мыслительного процесса. Мысль кристаллизуется и фиксируется во времени и пространстве самой книги, в её реальности. Перечитывая книгу позже, мы восстанавливаем эти мысли, строим новаые ассоциации и, зачастую, делаем новые записи.

В этом смысле комментарии на внешнем носителе (блокнот, компьютер) так не работают: для того, чтобы впоследствии воспользоваться заметками из блокнота, нужно читать их синхронно с прочтением соответствующих частей книги, вовремя переключаясь с текста на эти заметки и обратно, с акцентированием внимания на соответствующих параграфах, словах, страницах, восстанавливая ход своих рассуждений. Это, конечно, невозможно.

С другой стороны, выписки можно и нужно делать на внешний носитель, и они хорошо дополняют заметки, сделанные в самом издании. Из хорошо прочитанной книги должны вываливаться листочки, закладочки, указатели на конспекты, отсылки к компьютерным файлам.

Для записей на полях у каждого усердного читателя рано или поздно формируется свой собственный иероглифический язык, подобие стенографии. На печатной странице не так уж много места, а пометки должны быть краткими, но внятными. Вот, например, кусочек из моей иероглифики, которую я недавно, наконец, удосужился свести в один конспект:

Иероглифика читателя

Таких значков у меня около сотни, и они позволяют достаточно кратко формулировать примечания к тексту. Например:

IMG_0007 - Version 2 (1)

означает:

«Речь здесь идёт о девочке. Красивый фрагмент. Возможно, аллюзия к «Красной Шапочке» (смотри перевод Тургенева)».

Иероглифика может и должна быть только ваша, личная, выстраданная. Она складывается постепенно и естественно, в соответствии с тематикой вашего чтения. Она отражает ваш способ мышления, ваш стиль в получении удовольствия. Ничто не мешает вам использовать для записей на полях и такие знаки:

IMG_0007 (1)

Хотя бумажная книга и сдаёт позиции в секторе «лёгкого чтения», уступая место электронным читалкам, пока заменить её полностью не удаётся, и, я уверен, не удастся в ближайшем будущем. Великие книги нужно читать только на бумаге, и одна из главных тому причин — возможность рисовать на их полях. Этот навык является частью умения читать. Ведь не хотим же мы уподобляться критику, которого блестящий Александр Поуп описывал так:

Дурак набитый, уйму разных книг
Он проглотил, но ни в одну не вник

История мира в 100 предметах

Один из разворотов «Истории мира в 100 предметах»

Один из разворотов «Истории мира в 100 предметах» © The British Museum, BBC, Эксмо

«История мира в 100 предметах» Нила Макргегора, директора Британского Музея — совместный проект с BBS Radio-4. Изначально, по инициативе Марка Домазера, директора Radio-4, был сделан цикл передач, рассказывающий об истории человечества на примере ста экспонатов. Задача оказалась сложной: по радио картинку не покажешь, так что сами рассказы должны быть интересными, захватывающими и будящими воображение. Макгнегор с коллегами по музею и привлеченными экспертами со всего мира блестяще с этим справились.

Для книги осталось адаптировать текст и снабдить его иллюстрациями. И вот перед нами чудесное издание от Эксмо (удивительно приличного качества, полиграфия хороша, иллюстрации вообще выше всяческих похвал).

Нил — талантливый и увлеченный рассказчик. Посмотрите, к примеру, его выступление в рамках проекта TED с блестящей презентацией, посвящённой знаменитому «цилиндру Кира». Так вот, в книге — 100 историй в таком стиле.

Некоторые факты, изложенные в «Истории мира в 100 предметах», были для меня откровением. Например:

  • человечеству 2 миллиона лет
  • большинство окультуренных растений в своём первоначальном виде были несъедобны или ядовиты
  • острый перец сыграл определяющую роль в становлении цивилизаций Южной Америки
  • существует добиблейское письменное подтверждение легенды о потопе
  • астролябия заменяла древним смартфон
  • на корабле Beagle, на котором путешествовал Дарвин, было 22 хронометра, и это имело смысл
  • индийский и цейлонский чай — результат действий Британской Империи

Несколько мелких огрехов не портят впечатление. Читается на одном дыхании. Рекомендую для личной библиотеки.

ISBN 978-5-699-52617-8
ISBN 978-5-699-58769-8

История одного экслибриса

Десять лет назад, на острове Сипадан в Малайзии, я сфотографировал свою первую акулу. Это почти наверняка была акула-зебра, Stegostoma fasciatum. Течение несло нас вдоль отвесной стены, и она, таинственная и прекрасная, мелькнула в отдалении. Сердце моё прыгнуло куда-то в кадык, я быстро поднял фотоаппарат и сделал этот нерезкий снимок.

Акула-нянька, Сипадан, 2004

Акула-зебра, Сипадан, 2004

Акула исчезла в глубине, а я получил новое увлечение — страсть к хрящевым рыбам. Посвятил этому занятию изрядно времени, писал какие-то статьи, даже вёл пару разделов в Википедии. Ездил в разные уголки планеты, чтобы с ними понырять.

Случайно получившаяся фотография. Мы с карибской рифовой акулой.

Случайно получившаяся фотография. Мы с карибской рифовой акулой.

Из всех акул мне больше всего нравилась лисья, или, как ей называют по-английски, thresher. Она похожа на акулу-зебру длинным хвостом и безобидным нравом. Изящная, плавная и стремительная. Без ореола знаменитости, без реноме безжалостного убийцы. Так сказать, скромная труженица океанских глубин.

Лисья акула

Лисья акула (Alopias vulpinus, Thresher shark). Иллюстрация из монографии «A field guid to the sharks of the world»

Один человек работал нянькой зелёных черепах. Аккуратно собирал яйца, отложенные в песке, «высиживал» в специальном инкубаторе. Когда вылуплялись маленькие черепашки, выпускал их в нескольких метрах от линии прибоя. Таким образом он повышал процент выживших детёнышей, исключив из списка опасностей наземных животных и птиц. Черепашатам нужно было проползти всего несколько метров до воды. Большинство малышей справлялось с этим на отлично. Хищники попросту не успевали. Вклад этого человека в популяцию зелёных черепах моря Сулавеси трудно переоценить.

Маленькая зелёная черепаха спешит к воде

Маленькая зелёная черепаха спешит к воде

В свободное от этого благородного занятия время он слушал рэгги и вырезал острым как бритва ножом фигурки животных. Мне он сделал изображение лисьей акулы, смастерил печать из большого ластика. Рядом с акулой красовались иероглифы «Тэнгу», моя интернет-кличка на японский манер. Много лет я ставил эту печать на книги, использовал вместо экслибриса.

Лисья акула

Один замечательный художник взял мою акулу и сделал из неё экслибрис, который я использую сейчас.

Экслибрис

Каждый раз, вклеивая в очередную книгу белый квадратик с акулой, я вспоминаю тропический остров, иглой поднимающийся из огромной глубины, маленький, как городской квартал, и такой же одинокий. Вспоминаю хижины, грохот ночной грозы, тяжёлое шуршание огромных черепах за плетёной стеной. Я вспоминаю ночи на берегу, пальмы в звёздном свете и ощущение того, что ты — в самом центре мироздания.

В результате моя библиотека отчётливо пахнет морем.

IMG_0067

Кайкен

Фрагмент обложки «Кайкен»Прочёл Жана Кристофа Гранже, «Кайкен». Давненько не читал детективы. Этот оказался очень неровным, со стремительно-скучной развязкой. Хотелось поскорее уже узнать, чем дело кончилось, на чём сердце успокоилось. Слог показался мне тусклым, с яркими вкраплениями, порождёнными безусловным талантом, сюжет — затасканным, пыльным, но наново отполированным абразивом японского происхождения. Ах-ах, полицейский — психованный идеалист, но душка, и его жена из Страны Восходящего Солнца, а также злодей, непонятно, что делавший на сцене полпьесы — и всё это на фоне парижских трущоб и ориентальных садиков. Не могу оценить качество перевода, но мне почему-то кажется, что обращение французского в русский только улучшило первоначальное. В результате — даже не разочарование, а этакое лёгкое раздражение по поводу напрасно потраченного времени.

С другой стороны, Хемингуей как-то сетовал, что у Семенона детективы бывают или очень хороши, или совсем так себе, упомянув, правда, что это становится ясно уже с первых страниц. Возможно, это такое свойство французской детективной литературы, — неравномерность? Души их — потёмки, но я еще раз обязательно попробую прочитать что-нибудь от автора сценария фильма «Видок». Фильм-то вышел вкусный.

Охота по правилам

Над крышами летели стрекозы. Глаза видели сотни, разум же понимал, что их сотни тысяч, а, может быть, миллионы. Душный воздух был почти неподвижен, но стрекозы стремились в одну сторону, на восток, словно гонимые ветром. Они проносились над террасой, и было непонятно, зачем им подниматься на такую высоту — прямо к птицам, с пронзительными криками патрулирующими узкую ослепительную щель между облаками и крышами. Птицы словно никуда не спешили, словно исполняли древний ритуальный танец, и только их голоса выдавали азарт охоты.

Я сделал маленький аккуратный глоток пуэра и погрузился в атмосферу другой назначенной смерти. Там, в прохладном пыльном утре, старик из племени камба, белый и уставший, настоящий мзи, брат своих братьев, вёл свою четвёртую жену, миниатюрную блондинку, по следам чёрного льва. Она добудет льва уже в этой главе: это совершенно ясно следовало из текста.

Патрик Хэмингуэй, сын, обошёлся с неоконченной повестью по-свойски: издал её, по-сути — еще черновик, бросил на растерзание читателям с острыми бездушными глазами, словно юную девушку в портовый бордель, в чужой город и на полстолетия назад во времени. В книге люди совершали неспешные важные поступки, следуя главному из законов — племенному, и в небе надо мной с птицами и стрекозами происходило то же самое. Потом подул ветер, и птичьи крики стали стихать, отдаляться, подниматься выше и выше, за деревья, в сторону старых некрашеных улиц Маскачки и кладбища, давно превратившегося в парк.

Пуэр, в зависимости от настроения пьющего, может издавать лёгкий запах лесных орехов или сырого подвала, но сегодня я ощущал лишь вкус жидкого времени, пахнущего африканской пылью. Странный вкус для чая. Впрочем, что в день вылета стрекоз бывает обыкновенным?

Крыши и их обитатели

Книжное

Умбэрто Эко. Пражское кладбище.

Купил, наконец, «Пражское кладбище» Умбэрто Эко от издательства «Астель». Издание не понравилось: аляповатая обложка, обляпанная псевдо-масонской символикой, среднее качество бумаги. Непонятный шрифт, сборка самой книги — так себе. Спасибо, что на корешке что-нибудь типа «Миры Эко» не налепили.

«Symposium» печатал куда аккуратнее. Что у них, интересно, случилось? Перекуплены права? Кровавый передел издательского рынка?

Посмотрим, что внутри. Перевод Елены Костюкевич, конечно же.