Tagged: Книги

Ex Libris 2017

L1002592.jpg

Традиционно, глядя в тетрадку, озаглавленную Ex Libris, составляю список прочитанного в 2017 отчётном году.

«Фрегат Паллада», И. А. Гончаров. Перечитано в третий, кажется, раз. Вот как нужно писать путевые заметки. Из актуального: интересно проводить параллели между высокомерием русского дворянина, представителя высокой европейской культуры по отношению к культурам «низким» (вот, например, к японской) и современным отношением европейцев к эмигрантам с востока.

«О литературе», У. Эко. Естественное продолжение «Шести прогулок в литературных лесах». Блестяще. Для всех любителей литературной критики и теории текста. К этой книге я еще вернусь.

«Братья Карамазовы», Фёдора свет Михайловича, естественно. Третья попытка насладиться об эту книжку. Снова неудачная. Я считаю Достоевского слабым писателем, точнее, переоценённым, если угодно. В этом смысле я согласен с Набоковым, хотя его аргументация кажется мне предвзятой.

«Дикая история дикого барина» Джона Шемякина. Отдал должное моде, но так и не нашёл ничего, достойного записи в тетрадку с цитатами. В плюс автору можно засчитать наличие собственного, вполне узнаваемого, стиля, а в минус – то, что стиль этот дурен, высокомерен (челядь любит!) и намазан слишком толстым слоем на тонкие ломтики разных по качеству историй.

«Структура и смысл» И. Н. Сухих. Это академический учебник по теории литературы, адаптированный для шлюпочных матросов. Книжка хорошая, но к прочтению без специального интереса не рекомендуемая.

«Лучшая фантастика XXI века», Москва, Аст, 2017. Говно.

«Антропогенез», С.В.Дробышевский. Перечень достижений современной науки в познании происхождения человека. Если интересуетесь корнями человечества – посмотрите лучше лекции Дробышевского на Постнауке. Он – главный популяризатор этой темы на русском языке сейчас.

«Европа и ислам», Франко Кардини. История ислама в его неотрывной связи с историей христианской Европы. Очень глубоко, достаточно познавательно и местами весьма увлекательно. Чудесная монография.

«Мужчины без женщин», Харуки Мураками. Сборник рассказов мэтра, очень хороший, хотя мне показалось, что местами хромает перевод. Мураками-сан – мастер короткого рассказа с длинной историей. Эта книжка – еще одно тому подтверждение.

«Седьмица Трёхглазого» Бориса Акунина оказалась, ожидаемо, пресной кашей в пластмассовой тарелке. Увлечение политикой привело-таки чудесного некогда беллетриста к ларьку, в котором щедро разливают по кружкам разочарование, и где можно вещать о судьбах страны своим непритязательным молодым сторонникам. Слабая книжка.

«Рассказы» Антона Павловича Чехова. Снова. О боже, какое же это удовольствие!

«Todo está bien», Мануэль Бартуаль. Я записал это произведение в список прочитанных книг, поскольку считаю литературой, хотя и чересчур современной по форме. Это – последовательность постов в Твиттере, сложившихся в рассказ от первого лица с элементами мистики. Вся Испания следила в реальном режиме времени за отпуском Мануэля, в котором с ним происходила удивительная хрень. Очень хорошо.

«IPhuck 10»,  Виктора Пелевина, конечно. Несомненный, глубоко уважаемый мною писательский талант так и не смог компенсировать недостатки текста. Я дочитал-таки до конца, хотя изрядно устал выковыривать жемчужинки из гор навоза. Так себе, товарищи айтишники, так себе.

«La tabla de Flandes», Артуро Перес Реверте. Исключительный словарный запас позволяет автору скрывать за витьеватостью изложения небрежность техники (которую он отточит в будущем до почти идеального состояния). Это, кажется, одна из его первых книг, и мы отнесёмся к этому с пониманием. Достоинств у книги больше, чем недостатков. Интересная псевдо-детективная история. Говорят, в русском переводе (под названием «Фламандская доска») хороша.

А что прочли в 2017 году вы?

 

Пополнение в библиотеке

Размер имеет значение

Все знают, что Колумб верил, будто бы Земля шарообразна, и именно поэтому намеревался достичь Индии, отправляясь морским путём на запад. Многие помнят из школьного курса истории, что он спорил с учёными мужами из Саламанки, отстаивая свой проект похода, а учёные были против. Почему же они были против? В чём состоял предмет спора?

Любой прилежный школьник ответит: они полагали, будто бы Земля плоская, и каравеллы попросту сверзятся с её края в бездну, в то время как просвящённый, продвинутый Колумб знал о шарообразности нашей планеты. Эта красивая картинка – противостояние романтически настроенного морехода и учёных мужей, следующих, якобы, церковной догме о том, что Земля подобна скинии, – не соответствует действительности.

В средние века прекрасно знали о том, что Земля круглая. Знали так же (весьма точно!)  и длину экватора. Даже Фома Аквинский трактовал соответствующие места из Библии (о строении Вселенной) в символическом плане. Предметом спора Колумба с учёными был лишь размер шара. Последние считали (совершенно справедливо, между прочим) что Колумбу не удастся за декларируемое время обогнуть Землю. Мореход же, в пылу вожделения индийских богатств, считал её значительно меньшей, и ошибался, конечно. Тот факт, то он по пути упёрся в Американский континент, носит, таким образом, еще и анекдотичную окраску.

Этот пример чудесного влияния неверных представлений на ход мировой истории приводит в своём эссе «Сила ложного» Умберто Эко, наряду с историями Дара Константинова, «Протоколов сионских мудрецов» и загадками розенкрейцеров. Изданная в прошлом году в АСТ книжка «О литературе», чудесный сборник миниатюр великого исследователя,  еще лежит на прилавках, я сам видел, честное благородное.

 

Нюни и прочее

Нюни – конечно, все знают – просто губы. Если ребёнок распустил эти самые нюни, то ясно, что сейчас заплачет. Или у Державина: «На кабаке Борея Эол ударил в нюни» и далее по тексту. Рисуется драка, пьяные выкрики, какая-то божественная толчея, впору вызывать полицию.

Карпетка же – это просто носок. Носок и всё, без излишеств. Обыкновенно мужской. А вот пехтерь – ни что иное, как кошелёк. Ну а запридуха, конечно же –  водка.

В новогоднюю ночь я решил, что год 2017 станет для меня Годом Русской Классической Литературы. Хочется прочитать, что упущено, и перечитать тоже кое-что хочется. Год Толстого, Лескова, Набокова и Достоевского со всякими Бродскими. Начал с Гончарова, конечно, с «Фрегата Паллада». Обогащение словарного запаса при этом происходит автоматически, и хорошо, что так, а то уже застоялось.

Вдовий плат


В романе Бориса Акунина «Вдовий плат» не хватает Навального. То есть он, Навальный, там угадывается, но отчётливо не прописан. Зато прописано — с дивными, иногда физиологическими,  деталями — противостояние построенного по западному образцу Новгорода и татарской, вороватой, подобострастной, липкой Москвы. Автор не просто использует художественный текст для выражения своих политических пристрастий. Весь текст из политических пристрастий автора и состоит. Историческая достоверность находится вне пределов обсуждения (ну что вы хотели, это же роман), но мой внутренний детектор пропаганды в процессе чтения всё время звенел, свистел и мешал сосредоточиться на сюжете. Впрочем, все эти изъяны можно было бы списать на приступ литературного дурновкусия, который случается и у гениев, если бы роман не был дополнением ко вполне серьёзному историческому исследованию, с которым он выходит в паре и от которого принимает часть ответственности за историческую достоверность. Уж насколько мои взгляды прозападно-либертарианские (мне всё время ставят это на вид разношёрстные собеседники), но даже у меня от сладко-вкрадчивого пропагандистского шёпота господина Чехартешвилли сводит скулы и живот.

Следующую книгу куплю из уважения к истории Фандорина. Я давно простил автору заимствования из Гиляровского, и считаю это, скорее, шалостью зрелого писателя, нежели литературным плагиатом — но это будет последняя попытка. Жаль, что один из талантливейших русскоязычных сочинителей современности тратит свои способности столь неизящным способом.

Копаясь в лотке, не упусти важное

В России в тот год интересности продавали на каждом втором перекрёстке.  Посмотришь — глаза разбегаются. Прилавок шириной в четыре письменных стола утрамбован стопками книг. Слева эротические драмы и практические наставления. «Страсть Оленьки», «Похотливые и горячие», «Втроём в гостях у кузины». Всё прикрыто прозрачным полиэтиленом. Для приобретения листать не нужно, достаточно обложки. Покупатели на этой стороне лотка в основном мужчины. Бывает, подойдёт бабушка, интеллигентно согбенная, подслеповато склонится над глянцевыми гениталиями, разбирая шрифт. А как разберёт, так и сплюнет, и выскажется девиантно, и побежит прочь, постукивая палочкой.

Посередине, конечно, классика россыпью: Толстой с Диккенсом, Чехов, Фаулз на английском, какие-то неполные собрания сочинений, а ещё пыльная «Библиотека приключений» и прочая народная букинистика. Это богатство плёнкой не затянуто, любопытствующие вьются, задают вопросы, торговля идёт полным ходом.

Еще правее — детективы. Тут без комментариев. Зёрна и плевела. Бисер, меченый в самую мякотку. Хрустальные дворцы иллюзий. Действия разворачиваются на виллах, в далёких странах, под пальмами. Суровые скуластые персонажи в фетровых шляпах любят жён и секретарш, отстреливаются от преследователей, управляя быстрыми автомобилями с открытым верхом, а в промежутках между этими действиями ужинают и выступают в судах. Среди покупателей, как ни странно, в основном молодые девушки. Многие красивы, но да и бог с ними. Я иду к правой стороне лотка.

Там раскидано, рассупонено родное, заскорузлое, тяжёлое слогом и говорящее истину народную, исконную, вековую, нетленную, собранную по крупицам и выложенную на шкворчащую сковороду прямо так, в кожуре. Как же я теперь жалею, что не скупил тогда всё это богатство, не сторговался, не упросил толстого дядьку-продавца уступить оптом! Покупателей тут немного. Две дамы мечтательного вида, сосредоточенный мужчина с портфелем, листающий «Сто народных средств от немощи», снулый студент с, кажется, родной тёткой и я тогдашний  — гордый носитель штыря научного мировоззрения, любитель Борхеса и Пелевина, полагающий, что литературный мой вкус не требует формирования, поскольку получен в результате генетической лотереи, в которую я, конечно, выиграл. Я гляжу на всё это богатство высокомерно, и мне стыдно, что такое вообще печатают. Пять минут назад я не стесняясь разглядывал обнажённые груди и свившиеся в клубок тела на обложках в левой части лотка, а тут готов покраснеть. Конечно, я ничего не покупаю, кроме перевода романа о Перри Мэйсоне в мягкой аляповатой обложке. Трусливо сбегаю, постукивая клюкой. А как бы они смотрелись сейчас на полке! Как бы радовали вечерами! Я помню, там, кажется, были:

«Как приворожить любимого», «Белая магия», «Народные обряды, обычаи и приметы», «Снятие печати безбрачия», «Выселок», «Народные средства для бани», «Чаровница», «Поверья и приметы перед свадьбой», «Как сохранить истинную красоту» (на обложке обнажённые девушки водят хоровод под луной), «Советы Марьи», «Лунный календарь беременности», «Гадание на пятницу», «Велес в твоём сердце», «Ваш огород и календарь Майя», «Христианская мудрость», «Вода и мужская сила», «Не потеряй своё счастье», «Сонник» (десяток разных) и альбом «Елецкие кружева», который тут, конечно, был ни к селу ни к городу.

И вот теперь в моей библиотеке такой полки нет, а всё потому, что я тогда струсил. Сила народной мудрости от меня ускользает. Народ велик. Народ чихать хотел на научный метод познания. Я тоже устал от научного метода, я хочу к корням. Хочу использовать вместо логики так называемую смётку и так называемое чутьё сердцем. Красна рябина рано? К зиме. Не бери чужой носовой платок, с ним чужие слёзы возьмёшь. Первый блин заупокойный. Встретишь первой с утра на улице бабу, а не мужика — к неудачному дню. Не ступай с таким животом через земляные плоды, может случиться выкидыш. Ребёнок третий раз за месяц температурит? Соседка сглазила, блядь банковская. Пойдём-ка лучше, кума, погадаем прямо в избе, а то тут излучение.

Эх, я бы брал с полки книгу за книгой, вглядывался в пожелтевшие страницы, вчитывался в прошлое, гнилое, серое, страшное, в прах и пепел. Представляете — целая полка справочников по обвинению мироздания в собственных неудачах!

И тут мне вспомнилось (третьего, кажется, дня), что в средневековых свитках Бусидо, настольной книге современных романтиков от боевых искусств, кроме правил поведения самурая, касающихся чести, скромности и готовности умереть в бою, можно встретить такое:

Говорят, что если рассечь лицо вдоль, помочиться на него и потоптаться по нему ногами, обутыми в соломенные сандалии, то с него сойдет кожа. Это услышал священник Гёдзаку, когда был в Киото. Такими сведениями следует дорожить.

Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий

Неспешное повествование Харуки Мураками в скурпулёзном переводе Дмитрия Коваленина. Роман, написанный для того, чтобы медленно наполнять сердце читателя холодным текучим хрусталём, который еще звенит, а история уже рассказана.

Книга о Времени, а еще о Любви и Утрате, но все три эти сущности у Мураками — одно и то же. Впрочем, стоит назвать их по именам, и они обретают цвет, а автор вместе с главным героем старается этого избегать, и у них почти получается. Добавим, что переводчик относится к тексту мэтра почти с религиозным благоговением, а еще рассыпает тут и там многочисленные сноски и пояснения японской бытности, но они удивительным образом становятся частью самой истории и вовсе не мешают.

Я только что перевернул последнюю страницу лучшего романа, который мне довелось прочесть в этом году, и, кажется, за пару последних лет тоже.

Рассказы из разных карманов

Прочёл Карела Чапека, «Рассказы из одного кармана» и «Рассказы из другого кармана», от издательства «Лидове накладательстви», Прага, 1989 год. Этакие полицейские (в основном) истории. Интересно же вот что. На развороте указано:
с чешского языка перевёл коллектив советских переводчиков-богемистов. То есть знатоков и исследователей чешской литературной традиции. Это от названия области в центральной Европе, а не от слова «богема».

А то представляется картина: в прокуренном кафетерии на окраине старого города, среди похмельных художников и поэтов-постмодернистов, вблизи девушек причастных и не очень, в окружении полуслучившихся гениев и неудавшихся завистников, среди запахов вина, пепельниц и сладкого пота сидят себе в углу за отдельным столиком люди в жёлтых кожаных пиджаках и переводят, переводят, переводят Чапека!

 

А теперь о погоде

Начну с полуфразы. Что так сладко трогает увлечённого читателя за митральный клапан в эти гриппозные дни? Конечно же, греки. В «Одиссее» всё время стоит хорошая погода. Смотрите сами:

Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос

Вот что повторяет Гомер, описывая начало почти каждого дня. Это богиня утренней зари такая. С перстами пурпурными она потому, что из-за чистого горизонта появляются перед рассветом расходящиеся  розовые лучи. Солнечный будет денёк. Если же по сценарию положено несчастного Одиссея закинуть на остров, разбив ему предварительно корабль, и требуется буря, то это обязательно будет таким досадным исключением из правил, нарушением заповедей Зевесовых или безрассудством его, Одиссея, спутников. Которые из жадности развязали мешок с ветрами, например. Или слопали боговых быков.

А так хорошая погода всё время. Солнце у них там в Греции и море лазурное. Это я к чему? Очень хочется весны. А то с этим вашим глобальным потеплением замёрзнуть же можно нахрен.

 

В защиту инфантицида

Она уродлива, и ничего с этим не поделаешь. Не страшна, а именно уродлива. Отклонения явно генетические, наследованные от родителя. Вся такая корявая, несуразная, угловатая. Даже изучив её, насколько это возможно — все эти трещинки, провалы и пропасти — не находишь и намёка на гармонию. Не на чем остановиться взгляду, сердце бьётся ровно, давление сто двадцать на восемьдесят. Зачем я только с ней связался? Зачем забрал её домой? Привлекла яркая одёжка, или она просто первая стояла среди таких же, ярких, размалёванных, безвкусных?

Что мне теперь с ней делать?

Что вообще можно делать с плохой книгой?

L1005417

Есть вариант, например, засунуть в специальный шкаф, поставить на полку, где пылятся такие же убогие, кислые до оскомины, в аляповатых обложках. Протирать с них пыль как можно реже, не подходить без надобности, складировать их там в три ряда, и на вопрос старинного друга, зашедшего на огонёк, мол, что это тут у тебя, в углу, вот это вот, — внутренне покраснеть, и ровным голосом проскрежетать: ай, да всякое говно, выбросить жалко, а вот лучше посмотри вот сюда, вот что я привёз на днях! Папюсъ, прикинь, девятьсот двенадцатого года издания, «Первоначальныя свѣдѣния по оккультизму», или вот «Мифы народов мира», двухтомник, еще советский! А друг (вот гад) в ответ небрежно так: — да брось ты, дай лучше почитать вот эту, где сиськи на обложке и бластер, ну дай, жалко тебе, что ли? А ты, допустим, не любишь давать книги из библиотеки. Хорошие не даешь из жадности, зачитают ведь, не вернут, а то ещё обратят внимание на карандашные пометки, и невесть что подумают, там даже в паре мест хер нарисован вполне в анатомических деталях, а вот такие, с бластером, давать совсем уж невозможно, поскольку признаться в том, что ты такое брал в руки, а тем более читал, невыносимо до боли в тестикулах. И ты говоришь: извини, вот конкретно с этой полки книги не одалживаю. И, словно в приступе душевного сомнабулизма, отдаешь на почитать несчастного Папюса, хотя в нормальных обстоятельствах хрéна бы получил старинный друг, а не конкретно это издание.

Вывод напрашивается очевидный: иметь такой шкаф есть бессмысленность и потенциальное страдание. Остаётся еще возможность складировать уродцев на чердаке, если, конечно, живёшь в частном доме. Потенциальные духовные потомки, неслучившиеся коллекционеры, неродившиеся ещё на белый свет знатоки и эстеты старинной литературы класса «Бэ» оценят и возблагодарят в тихой утренней молитве, если только не сгорит всё это богатство при пожаре, не будет изъедено грибком, источено червём, не рассыпется в прах, не истлеет, брошенное в потенциальном апокалипсисе человеческого безразличия. Вожделеем ли мы такого развития событий? Нет и еще раз нет.

Некоторые духовно одарённые люди практикуют в наше время еще такой вариант: дизайн с претензией на интеллектуальность. Вот, к примеру, кафетерий, и в нём столики, а у столиков ножки из стопок книг. Внутренне чувствуешь, что они, книги, просверлены посередине и насажены на настоящие железные пруты, чувствуешь, но доказать не можешь. Пьёшь свой кофе, а между ног у тебя плачут.

Раньше я отдавал их в библиотеки, прямо с экслибрисами. Что сказать в своё оправдание? В молодости все мы делаем странные вещи. Тогда я искренне полагал, что любое чтение лучше публичного онанизма, духовнее попойки в компании вонючих портовых бомжей, эстетичнее блевотины на фонарном столбе и уж точно нравственнее обучения шестиклассниц основам орального секса.

Теперь я так не считаю. Теперь я выступаю за безжалостный инфантицид. Пример дорийского Лакедемона, славного города на Пелопонесе, даёт нам чёткий план действий. Уродцев, кривых, косых — в обрыв, на вечное забвение. Чтобы не отягощали родителей. Чтобы не оставили потомков. Никаких шкафов, чердаков, подвалов. Пусть имеются в электронных библиотеках, потому что электронные библиотеки — почти мусорные свалки уже, и пребудут таковыми вовеки, аминь, да еще десяток-другой экземпляров пусть томится в спецхранах, как вымирающие звери в зоопарках, только ради истории, только для сохранения памяти о подвиде, только для тех, кто специально ищет, для паталогоанатомов, для учёных, для коллекционеров убогих редкостей, кунсткамерников и охотников-собирателей. В прошлом году мне приснилось, как в чёрной черноте летят белёсые страницы, вырванные из бесчисленных неудачных книг, порхают, подсвеченные снизу красным, и исчезают там, за нижним обрезом картины, где мерцает жар, но я не вижу огня, лишь порхающие страницы, лишь очищающий танец, от которого кружится голова и почему-то холодеет низ живота.

Они размножаются делением, слабые тексты. Человек, купивший и прочитавший Донцову, навсегда останется человеком, купившим и прочитавшим Донцову. Как серийный убийца, он снова прокрадётся в книжный магазин под покровом церебрального сумрака, снова приблизится к заветной полке, и, ухватив чью-то уродливую размалёванную дочь, потащит её, вяло сопротивляющуюся от предвкушения, через кассу и стылый автобус к себе домой, в прокуренный будуар, чтобы, глотая страницу за страницей — чем же дело-то кончится, а? — получить наконец своё извращённое удовлетворение.

Когда-то давно, во времена титанов и атлантов, жили на Земле люди с открытым сердцем и беспощадным вкусом. Они не ведали страха, они переводили «Волхвов» и писали критические статьи, из которых можно было понять, что бы еще почитать этой долгой осенней порой. Они были безжалостны и нежны, и плохие книги умирали своей смертью, а хорошие обретали второе дыхание. Так было тогда, в конце золотого века русской литературной критики, и так будет снова. Но пока, в конце безвременья, ответственность за чистоту крови лежит на нас, читателях. Дарвин, чёрт возьми, был прав: Естественный Отбор — великая движущая и очищающая сила. Именно благодаря отбору, возможно, талантливые писатели не будут скатываться в пропасть безвкусицы. Возьмите хотя бы Пелевина. Пусть «Чапаев и пустота» сияет на полке рядом с Эко (если вы объединяете постмодернистов), а «Любовь к трём Цукербринам» горит в аду. Татьяна Толстая учит нас, бестолковых, что о писателе судят по его лучшим произведениям, и она (чёрт возьми) права. Но ведь и писатель должен судить о себе так же, чтобы, смотрясь по утрам в зеркало, не увидеть, как собственный взгляд умирает раньше натянутой улыбки.

В старину стирали пергамент, соскрёбывали слова, чтобы заменить их новыми.

в сундуке епископа отто кучу листов что были поди из канцелярии императора и их соскреб почти совсем кроме только слов что не <соскреблись> гт соскребались

кроме слов что не смог соскрести сейчас имею.много пергамента чтоб написать

все что угодно то есть писать мою Хронику но не могу написать латынью

Так начинается «Буадолино», и главный герой, мальчик, будущий приёмный сын Фридриха Барбароссы, становится на наших глазах еще и великим писателем, творцом историй и потрясателем человеческих душ. Именно так действует Естественный Литературный Отбор, частью которого являемся мы с вами. Плохие тексты умирают, уступая место хорошим, прекрасным, гениальным. Так пусть же не дрогнет рука, держащая уродца над пропастью.

Это Спарта!