Tagged: джаз

Днесь

IMG_4023Поскольку недавно перенёс пустячную, но требующую аккуратной реабилитации операцию, сижу, в основном, дома. В таких обстоятельствах полезно слушать, как затачивается карандаш в полуавтоматической точилке: хррррр! – до остроты, и снова можно марать в блокноте и чиркать в книжках. Лелеять собственное безответственное поведение, брать пример с кота. Но ведь наступила уже весна, и есть другие занятия, способствующие скорому выздоровлению.

Вот, например, можно начать засовывать свою коллекцию пластинок в Discogs. С удивлением обнаружил, что у меня есть несколько винилов, не представленных в их огромнейшей базе данных. Например, The Goodman Touch, понятное дело, папаши Бенни Гудмена, от редкого австралийского лейбла Swaggie Records, 1977 года выпуска. В базе нет ни оригинала, ни переиздания. Хотя у них даже «Мелодия» представлена почти полностью. Пластинки Рижского завода грампластинок, кстати, очень даже хорошего качества были, только вот слушать было не на чем, во всяком случае, мне. Помню, была у меня в те времена Ригонда, ой, было же времечко. А теперь я просто красивый и умный.

Кстати, обнаружил давно не слушанные пластинки, спрятавшиеся между сестричками. Дивные дела! У меня не такая большая коллекция, чтобы они могли так хорошо прятаться. Вот эту красавицу, к примеру, я точно пару лет не видел. Я себе это так представляю. Говорит, например, молодящаяся «In A Mellotone» соседке: мол, в прошлом годе этот косорукий сначала выпил на три пальца крепкого, а потом меня лапал, и иглой неаккуратно между канавок тыкал, и даже вдвоём с каким-то белобрысым меня пользовали. Вон, даже поцарапали. Спрячусь-ка я от греха подальше. Пусть эти, как их, айтюнсы, слушают.

Кстати, в данном конкретном случае это она зря. Для начала, эти самые айтюнсы тоже вещь, просто там другое удовольствие. И потом, я точно знаю, что у неё не первый. Ибо куплена была в Сан-Франциско года четыре назад, в одном из этих маленьких музыкальных магазинчиков. А родилась в 1959, и с тех пор не переиздавалась ни разу, насколько я знаю. Так что, дорогая, ты у меня уже запланирована на завтра.

Ох уж эта музыка, ох уж этот джаз. Раздолбаи, отщепенцы, и нас за собой тянут. Вместо того, чтобы сосредоточиться этим вечером на чём-то серьёзном, слушаю «Undercurrent» Билла Эванса и регистрирую пластинки в базе данных. Куда катится мир…

 

 

 

IMG_4024

Ernie Watts

Фотография из Wikipedia
Ernie Watts, фото из Wikipedia

Вот что написано у меня в дневнике. Цитирую близко к тексту. 

В Риге — Эрни Уоттс. Просто не верится.

Он родился в далёком 1945 году. Мой любимый период в джазе — до 1963. То есть — молодой он еще по моим меркам, Эрни. Зато — живой. Живая легенда. Два «Грэмми». Джазовый музыкант. Еще — ритм-и-блюзовый. Кроме того, если кто не знает — актёр кино: сыграл самого себя в «Let’s Spend the Night Together».

Концертный зал «Дзинтари». На сцене — классический джазовый квартет: клавиши, бас, ударные. И чернёный с золотом тенор-саксофон. Эрни Уоттс, дамы и господа.

Он божественно играет. В манере есть что-то от Стэнли Гетца – возможно, та же хрустальная чистота звука. При этом стиль абсолютно свой, не похожий ни на что. То, что музыкант может извлечь из своего инструмента, поражает воображение, поскольку находится за его гранью, в разделе забытых еще с детства волшебных явлений.

Пальцы порхают легко, и становится ясно, что Уоттс на самом деле касается каких-то небесных клавиш . Возникает стойкое ощущение, что звук льётся отдельно от инструмента. Стекает с хрустальных небес потоками — разными: тонкими, широкими, мягкими и звонкими, гармонично сливающимися друг с другом и словно насмехающимися над самим понятием гармонии. Рублёные стаккато сменяются нежнейшим глиссандированием. Музыка то заполняет всё пространство, до отдалённых звезд, то схлопывается в точку на самом кончике мундштука саксофона. Зал замирает, и снова взрывается аплодисментами.

Квартет шикарен. Бас играет в классической сильной манере, мощно, словно на свете не существует звукоснимателей, но, на мой вкус, немного неряшливо, и словно сам по себе. То и дело срывается на откровенную отсебятину, но, словно опомнившись, вновь возвращается в строй. Клавиши, напротив того – продолжение саксофона, его нежнейшая приправа. Перкуссионист свингует так, словно его сердце бьётся, синкопируя собственный рисунок ударов. Рвёт и вновь сшивает ритм. Не перебивает, не доминирует — но, по знаку Уоттса, вдруг взрывается волшебной импровизацией.

Полтора часа чистого джаза.

Дюк и утренняя гимнастика

Поставил с утра «Piano in the ForegroundPiano in the Foreground» Дюка Эллингтона, и осознал, что первую вещь с диска вполне могли крутить в советское время для утренней зарядки. Название тоже соответствующее: «I Can’t Get Started». Решил: раз такие ассоциации, надо тут же размяться. Чего я жду, в самом деле? Пока фашисты нападут?

Достал коврик. Вместо привычного ориентального музыкального сопровождения из колонок струился словно бы марш, лёгкий, танцевальный,  к тому же с воздушным, почти незаметным свингом. В сонном мозгу звучало:

Приготовьтесь к выполнению упражнений утренней гимнастики.
Ноги вместе, спина прямая, плечи немного разверните. На месте шаго-о-о-м — марш! Раз-два! Раз-два! Выше колени, товарищи!
На месте-е-е — стой!
Ноги на ширине плеч, начинаем наклоны вперёд!

Вместо привычной утренней разминки ноги-руки стали выполнять что-то древнее, уходящее в прошлое, бессмысленное, социалистическое и от этого, наверное, вредное. Комната поплыла перед глазами.

Я увидел: вместо дивана и японского чайного столика стоит древний дубовый монстр на рублёных ногах, а на нём, на белой вышитой салфетке — синяя стеклянная сахарница с мельхиоровым ободком.  С потолка свисает рогатая пыльная люстра, и от неё по заклеенной ветхими обоями стене тянется провод к чёрному эбонитовому выключателю. На крашенных коричневым половых досках косые лучи утреннего солнца обнаруживают пыль. За спиной, на комоде — я знаю — утвердился чёрно-белый телевизор «Весна 302». Из него доносится:

…Выпрямиться, выдох, наклон, вдох… Выдох — вдох… Достаточно. Следующее упражнение — опускание на одно колено…

Предметы в комнате больше, чем я ожидаю. Стол мне по подбородок, кресло упокоилось у стены на веки вечные. В воздухе — запах сигарет «Прима», доносящийся из длиннющего, как улица, коридора, по которому я еще вчера ездил на велосипеде. На диване спит дедушка. Я растягиваю мышцы и связки, наклоняюсь ниже. Гибкость в сорок два года не та, что у пятилетнего эгоистичного мальчишки. Раз-два. Раз-два. Суставы чуть похрустывают. Переверну-ка я, пожалуй, пластинку. Сторона «Б» начинается с «Summertime». Пора в настоящее.

Я смотрю на свою High-End вертушку, и с удивлением обнаруживаю, что переизданный в 2012 году винил крутится на — я и забыл, как она выглядит! — радиоле «Ригонда».

Rigonda

О смерти

Плохие вещи умирают долго и скучно, пылятся на чердаках и гниют в подвалах. Хорошие вещи умирают быстро, оставляя щемящее ощущение утраты. Лучшие – старятся долго и благородно, и я еще слишком молод, чтобы знать, как уходят из жизни они.

Мы с Кошкой сидим на террасе, слушаем «Waltz for Debbie» Билла Эванса. Музыка играет из двух, разнесённых на несколько метров, колонок старинного, еще кассетного проигрывателя, куда сигнал подаётся с древнего, 80-гигабайтного айпода, белого, благородной пластмассы и со стальной тяжёлой спинкой. Провод – от старинного же цифрового фотоаппарата (не шучу), с одной стороны – штекер для наушников, с другой – два замшелых коннектора для левого и правого каналов.

Только вино бестолковое. И никак не может закончиться.

Секс с музыкой


Мне иногда кажется, что удовольствие, которое я испытываю от джаза – очень примитивного, физиологического, а совсем не эстетического характера.

Слыша, как свингует Майлз Дэвис, душа отправляется за этим гармонично–разбалансированным ритмом в безграничную туманную воронку среди звёзд, закручивается там, смешиваясь со вселенским эфиром, преобразуется неоднократно сама в себя и возвращается к истоку, который вовне меня, на бесконечном расстоянии в один выдох.

Под вальсы Брабека эльфы танцуют на кончике иглы.

Оскар Питерсон годами соревнуется в мастерстве исполнения с самим собой, его трио – холодный пожар техничности и чувственности, и лишь приглашенные гости разбавляют этот перфекционистский коктейль. У некоторых это получается очень хорошо. Мне кажется, лучший из них – Стэн Гетс.

Кэнонболл Эдерли является дополнением своего тенор-саксофона, который, в свою очередь – мизинец на деснице Господа.

Их немного, меньше сотни: в основном чёрных, в большинстве своём – мужчин, разных, любивших и ненавидивших, богатых и бедных, страдавших от любви и наркотиков, хамов, интеллигентов, расистов и космополитов, постаревших и умерших молодыми. Людей, доносящих до нас через эту музыку голос Вселенной.

Немного музыки

Дошли руки: оцифровываю свою небольшую джазовую коллекцию. Загоняю в iTunes. Некоторое количество дисков теперь никогда не поцарапается. Сейчас превращается в бессмертное цифровое облако Рей Чарлез, на очереди Билли Холидей и Джон Ли Хукер. Только что закончил с Майлзом Девисом.

Иногда наведение порядка доставляет странное удовольствие.

Фотография из альбома Майлза Дейвиса «Nefertiti», 1967