Tagged: детство

Оттуда

Мы встретились с ним давешней зимой. Столкнулись случайно нос к носу недалеко от театра русской драмы, и каким-то образом сразу узнали друг друга. Зашли выпить глинтвейна в теремок на рождественском базаре. Вспоминали друзей детства и то, как лазали через забор на фабрику кафеля за глиной.

Всё это время я всматривался в его лицо, считая морщины и сбиваясь со счёта. Морщин было не так уж много — на низком лбу под шапкой-пыжиком и вокруг глаз — но они переплетались, образуя иероглифы, и понять, из скольких штрихов состоят эти знаки, не было никакой возможности.

Довольно скоро я заметил, что разговор не клеится.  Ногти на его пальцах, вцепившихся в горячий пластиковый стаканчик со сладким вином, были словно обкусаны сразу после сеанса маникюра. В углу заляпанного красным столика лежала пачка сигарет, и он всё время поглядывал на неё украдкой. Может быть именно из-за этого я так и не задал ему ни одного вопроса о времени между нашим общим детством и сегодняшним вечером, и не ответил на заданные им.

Потом мы вышли на свежий воздух, пропитанный метелью и легкомысленной музыкой, доносившейся из уличных динамиков. В жёлтом свете фонарей на катке кружилось несколько силуэтов.

— Давай — говорю — покатаемся. Тут вон на прокат, наверное, можно взять коньки.
— Ты что, с ума сошёл, это ж, бля, для молодёжи.

Мы быстро распрощались, и он исчез в снежном лабиринте боковых улочек. И я так и не понял, зачем он приходил.

Страшный зверь Поссундрий

Страшный зверь ПоссундрийВ детстве мы с тогдашним моим другом Сережей Пацуковым любили странное. Залезать по крышам на территорию глиняного завода и воровать с конвейра кирпичи, чтобы рабочие не заметили. Взрывать кустарно изготовленные бомбочки. Фехтовать самодельными рапирами до первой крови. Или, например, кататься по озеру Кишэзерс на больших льдинах. Как живы остались, до сих пор не понимаю. Верно говорят: господь хранит детей и пьяниц…

С этими льдинами так. Обычно мы ехали на трамвае до остановки Межапаркс, потом шли мимо зоопарка, углублялись по тропинкам в лесок — и через пятнадцать минут оказывались на берегу. Корабельные сосны с интересом смотрели, как два малолетних придурка, одиннадцати и девяти годков отроду, вооружившись палками в два своих роста, подтягивают к берегу огромные бело-голубые с темными прожилками травы неровные ледяные глыбы, отколовшиеся от большого белого поля, простиравшегося до другой стороны озера.

Между берегом и ледяным полем темнела полоса стылой озёрной воды метров в сто шириной: наш импровизированный океан. Отловив приглянувшийся ледяной плот, мы запрыгивали на это утлое сооружение, и плавали вдоль берега, отталкиваясь ото дна скользкими неровными шестами, млея от страха и восторга одновременно. Заплывали на глубину, так, что еле хватало длины наших палок, иногда даже достигали ледяного поля и высаживались на него, слушая с замиранием сердца, как трещит под ногами ненадежная губчатая хрупкая поверхность. Мы были герои. Мы были первопроходцы. Нам всё было по плечу.

Не знаю, что там творилось в голове у Сереги, а я представлял себя то капитаном пиратского фрегата, то отважным полярником, ожидающим самолёт с Большой Земли, а то и индейцем из племени Могикан — в то время в кинотеатрах как раз шел фильм с Гойко Митичем.

В тот день мы вволю наплавались, обсуждая по ходу дела услышанные мной с утра от соседей ужасы о сбежавшем на днях из зоопарка звере. Якобы кто-то там из клетки выбрался, чуть ли не разогнув прутья, и исчез на территории Межапарка. Сторожа ничего не смогли сделать. Что за зверь, из рассказов было непонятно, но, видимо, кто-то из крупных хищников.

Смаковать страшные истории в компании благодарного слушателя — увлекательное занятие. Самому в результате становится очень даже не по себе. В общем, в тот день нам хватило адреналина — тем более что льдина нас в конце концов подвела.

Оказалось, что в её центральной части словно бы открылось окно, в которое я провалился почти по пояс. Рыхлый лед был очень тонким, и мы в срочном порядке завершили вояж, стоя на противоположных концах ледяного плота и отчаянно руля к берегу. Защемило сердце от неожиданного осознания близости опасности — мог же и утонуть, вода холодная и глубины вполне бы хватило. Ухнул бы в льдину, или затянуло под ледяное поле. Могло ведь, разве нет?

В общем, мы спрыгнули в конце концов на песок, и, пока я предавался своему страху и пытался привести себя хоть в какой-то порядок, Серый полез на пригорок в кустики. Я так увлекся выливанием воды из ботинка, пытаясь одновременно согреться, прыгая на другой ноге, что совершенно потерял счет времени.

Вдруг моё внимание привлек какой-то низкий то ли звук, то ли рык. Подняв глаза, я заметил шевеление в кустах — недалеко от того места, где исчез Сергей. Какая-то тень в сотне метров от кромки воды, в лесу. Этакое что-то темное. Я вспомнил про беглеца из зоопарка, и сердце моё упало куда-то в живот.

— Сергееееей! — закричал я, предупреждая друга о возможной опасности.
— Поссунууудрий! — заорал он мне из кустов.
— Чтооо? — не понял я.
— Поссундрий! Поссундрий! — снова донёсся истошный его вопль, и тут я понял, в чем дело. Сережа не только заметил опасность, но и распознал её, определил вид сбежавшего хищника. Название, хоть мне и незнакомое, не предвещало ничего хорошего. Что-то крупное. Не тигр, нет. Типа броненосца или муравьеда, но явно ядовитое. Или, по крайней мере, с длиннющими зубами. Южная Америка. Амазонка. Джунгли.

— К остановке! — заорал я и припустил со всех ног, заметив боковым зрением, что Серый не отстает, бежит где-то сбоку. Мы чуть не столкнулись на тропинке, и, не говоря друг другу ни слова, осилили обычный наш пятнадцатиминутный маршрут минуты, как мне показалось, за три.

Куда? В милицию? Нам поверят? А если он бежал за нами? На остановке трамвая никого, но всё равно тут как-то безопасно.

— Ты его видел? — спросил я, чуть отдышавшись.
— Нет! Блин, надо же было так, а… Еле смылись!
— А как же ты его узнал?
— Кого?
— Поссундрия, кого же еще?
— Какого поссундрия? — Серый уставился на меня, как на приведение — Так это был поссундрий? Кто это такой вообще? Хищник какой-нибудь?
— Ну да. Ты же сам кричал: поссундрий, мол, бежим!

Лицо Серого приняло какое-то странное выражение, как будто он только что узнал, что отныне и навсегда обречен на завтрак есть глину. Смесь недоверия и полного офигения от происходящего. Потом он вылупил глаза и закрыл рукой рот. А через секунду начал смеяться. И смеялся так заразительно, что я, еще не понимая в чем дело, тоже залился каким-то идиотским хохотом. От этого хохота стало тепло, и куда-то делся страх. Так мы простояли, хохоча, как два кретина, довольно долго. Наконец Серый совладал с собой.

— Я тебе кричал — с трудом проговорил он сквозь слёзы — мол, подожди, я поссу, Андрей. А потом увидел, что ты ломанулся, заорал что-то, ну и за тобой тоже сорвался. Вспомнил про зверя твоего. Такой атас был, ты что. Так ты не видел никого?

В общем, мы смеялись, пока не пришел трамвай. И в трамвае. И по дороге от остановки домой. Ничего со мной не стало, даже насморка не случилось. Маме с папой я ничего не рассказывал, зачем.

А через год мы смастерили луки, и я подстрелил голубя. Он забился под крышку полуприкрытого подвала. Ему было очень больно и страшно. Он трепыхался там со стрелой в крыле, а я не мог ему ничем помочь. До него было не достать, и я два дня носил ему еду. На третий голубь куда-то исчез — и я понял, что его, скорее всего, съела кошка. Когда это случилось, я целый день проревел, как девчонка, а потом почему-то вспомнил про зверя Поссундрия, и неожиданно понял, что больше никогда не выстрелю ни в одно животное. Никогда. Клянусь. Никогда.