Tagged: Греция

Швартовка

В порту

В яхтенном деле швартовка — один из самых сложных моментов. Говорят, у лётчиков посадка тоже куда интереснее самого полёта. Про небо ничего не знаю, а вот о делах морских немного расскажу тем, кто не в курсе.

Представьте себе, что вы «паркуете» какую-нибудь 40-футовую одномачтовую посудину тонн в десять весом. На воде трения покоя нет, значит — нет и тормозов, зато есть огромная инерция. Управляется лодка только на ходу: перо руля как бы «упирается» в струи воды, омывающие корпус, поворачивая нос. Остановились — потеряли ход. Нет хода — нет и управления, лодка начинает дрейфовать. Ветер вносит свою лепту в траекторию движения. На нос и на корму он действует по-разному: мачта находится спереди, и порыв сбоку сразу начинает «разворачивать» вашу лодку, словно флюгер. В свою очередь, под водой на корпус воздействует течение. Вдобавок на заднем ходу лодка управляется хуже (перо руля оказывается впереди), а многие классические старые яхты не управляются вовсе. То есть остановиться, как на машине, закурить и не спеша подумать, что делать дальше, вы не можете. Каждая секунда изменяет обстановку: вас куда-то несет, разворачивает, уваливает, с чем-то опасно сближает, ставит поперёк акватории, вообще колбасит и заставляет реагировать немедленно.

В таких условиях вам нужно войти в незнакомый порт, проскользнуть среди других привязанных и движущихся лодок, катерков, катамаранов, плавучих буёв и бочек, найти себе единственное место между двумя миллионерскими моторными яхтами размером с малый крейсер и втиснуться в щель, которая чуть шире вашей посудины. В общем, это немного похоже на парковку многотонного грузовика с прицепом на стоянке среди спортивных машин класса люкс — причём парковку без тормозов, в заносе, с первого раза и на идеально скользком льду.

Как этому учат? Так и хочется вспомнить анекдот про летающих крокодилов. «Вы бы знали, мадам, как нас тут лупят». Начинающий капитан первые десять учебных швартовок мокр, потен, с глазами навыкате и желанием прибить собственный экипаж, а потом покончить жизнь самоубийством, сожрав кранец и запив дизелем. Таков же он последующие пятьдесят швартовок.

Потом идёт время. Новые сотни заходов в порт лишь увеличивают опыт, добавляют уверенности, но ощущение новизны и бодрости всё равно остаётся. Это словно не зависит от опыта. Каждая швартовка — всё равно что первый поцелуй. Понимаешь, что должен, веришь в лучшее, но никогда не знаешь, чем закончится.

Очень хорошо помню первую свою самостоятельную швартовку в роли капитана. Девственности ваш покорный слуга лишался в Греции, на островах. По неопытности я неверно рассчитал время перехода, и до марины мы добрались уже затемно. Дул очень неудобный боковой ветер, рваный и холодный. Он казался мне чуть ли не ураганом. С моря заходила неприятная короткая волна. Швартоваться нужно было кормой к причалу, отдав с носа якорь. В наступившей темноте горели огни посёлка да несколько фонарей на пирсе. Единственное свободное место, ограниченное с одной стороны соседней яхтой, а с другой — выступающими из воды камнями, было не очень удобным, но дополнительных вариантов судьба в тот вечер не предлагала.

Прицелившись на заднем ходу в эту дивную половую щель, пытаясь учесть снос от ветра и течения, я за несколько корпусов от берега отдал якорь и, конечно, не попал — ветер снёс нас ниже, к камням. Якорь нужно было поднять и повторить попытку заново. Конечно, оказалось, что лебёдка не работает, и тяжеленный якорь пришлось выбирать руками. Серёжа, несмотря на свои два метра и восемь сантиметров роста и богатырскую силу, умотался вхлам, таская мне якорь из воды. Добровольные помощники на берегу через полчаса ушли, махнув нам на прощание. Сразу после этого я умудрился-таки угадать траекторию, втиснулся на место и высадил на причал матросов со швартовыми концами в руках, но потом зачем-то (о боги, зачем? лишь расшалившиеся нервы и убогость воображения могут служить объяснением дальнейшему) — так вот, зачем-то решил перебросить якорь еще раз, получше, и снова отдал швартовы, оставив Егора и Серёжу на берегу. И лишь на открытой воде осознал, что нахожусь на борту с двумя девушками и неработающей якорной лебёдкой. Пришлось рулить и таскать якорь одновременно. Как, спросите вы? Про телепортацию слышали?

В тот раз всё закончилось хорошо. Через час мы стояли, привязанные к пирсу, как буйный больной к кровати, и счастливый капитан жаждал, но не мог, напиться, нажраться, уклюкаться в стелечку, поскольку в планах был осмотр городка и его разграбление. Экипаж это, во всяком случае, точно заслужил.

Ойа, Санторини

Глядя на эти улочки, на паутинки ветряных мельниц и голубые полушария храмовых куполов, я раздумывал: была же книга, или статья — что то из букв и слов, описывающее именно это место. Где-то воображение цеплялось за уходящие каскадом вниз домики. Правда, там, в книге, в забытом тексте были еще лёгкие арочные мосты, и какая-то щемящая тайна.

А потом вспомнил. Я думаю, Макс Фрай бродила по городкам на греческих островах до того, как описала свой призрачный мир. Во всяком случае, в своих снах.

Храм Гефеста

Афины — средоточие упадка античности. На большом, в половину небосвода, экране примерный таксидермист демонстрирует чучела храмов, набитые ватой скоротечных реставраций. В мёртвых глазницах — даже не агат, пластик. От того взгляды их мертвы и печальны в своём равенстве перед отсутствием права на забвение. История вымывается из камней: мириады туристов творят эрозию безжалостней времени.

Но иногда можно случайно наткнуться на безлюдный пейзаж. Если очень повезёт.

На языке божественного света

I can think of no other edifice constructed by man as altruistic as a lighthouse. They were built only to serve.1

Bernard Shaw

Их огни мы, затерявшиеся среди звёздной пыли, ищем в кромешной тьме. Аспидное небо бесконечно глубоко, как и море, и горизонт угадывается лишь по лёгкому аромату воспоминания о закате, который доносит стихающий ночной бриз. Хрустальный росчерк молодой луны освещает только собственную призрачную белую тень на воде. Ты подвешен в абсолютной трёхмерной неопределённости, в чернильном ничто, в непроглядной хляби, и мир, может быть, уже перевернулся вверх тормашками или встал на ребро — не определить ни расстояния, ни места, ни времени.

Проблески маяков в этой загадочной вселенной — не просто ориентир. Это — голос земной тверди, или манящей в укрытие порта, или предупреждающий о каменном кинжале, протянувшимся из глубины вод в брюхо твоего корабля. И знание о том, где может быть нанесён удар, ведёт безопасной дорогой.

В лоциях и справочниках указаны их имена. Они разговаривают на языке света, как древние боги, и так же, как они, безразличны к толкователю. Всматриваясь в маленькую мигающую точку на другом краю ойкумены, ты пытаешься разобрать, что именно говорит маяк: сколько раз вспыхнул, каким цветом, с каким интервалом. Ошибись, обознайся, прими предостерегающий рык Ареса за вкрадчивый шёпот Гестии — и вместо прохода в опасном проливе тебя, может быть, встретят камни. Поэтому мы вглядываемся снова и снова, ища уверенности в том, что пророчество услышано и истолковано верно.

До сих пор, в эпоху GPS, электронных карт и интернета, эти удивительные строения продолжают служить. Ничто не заменит их. От капитанов огромных океанских лайнеров до детей рыбаков в маленьких прибрежных деревеньках — все с благодарностью принимают эту службу. Один из моих кошмаров: яхта, напичканная электроникой, в океане, где светят лишь отблески звёзд.

На греческих островах часто случается, что одинокие часовенки, отважно возвышающиеся над морем, выполняют эту почётную работу. И лишь днём можно разглядеть, как в действительности выглядит путеводная звезда, которая привела тебя в эту гавань.


  1. «Мне не приходит на ум ни одного строения, созданного человеком, столь бескорыстного, как маяк. Они построены лишь за тем, чтобы служить». Бернард Шоу.

Видео с перехода

Уличное

Слышал такое мнение: на улочках островной Греции что ни снимай — будет слабое подражание Мэтру. Поговаривают так же, что Анри Картье Брессон терпеть не мог кадрировать фотографии, недолюбливал общение с печатниками и вообще — предпочитал съёмку как таковую. Мне кажется, он просто был немножечко адреналиновым наркоманом — это чувство знакомо всем, кто снимал стрит. Направить камеру в лицо чужому человеку не сложно. Как и сделать сделать первый кадр. Значительно сложнее спокойно продолжать снимать, зная, что он тебя видит.

Обожаю.

Легкой усталости пост

Порт Лаврио находится сравнительно недалеко от Афин. За спиной 340 миль перехода. Мы стоим. Скрипят швартовы, которыми наша Black Pearl держится за причал — недавно в порт зашёл большой паром, и волна качает яхты. Порт полон другими, милыми моему сердцу, звуками: заполаскивают флаги, чуть плещут о пирс волны, поскрипывают якорные цепи. Пахнет солью и чем-то жарко-влажным.

Я только что закончил капитанскую работу: осмотрел и сдал лодку, оформил бумаги. Сижу в полной расслабленности: ответственность большой мягкой кошкой спрыгнула с плеч. Теперь — дела сухопутные: добраться до самолёта, и — марш, марш — скорее домой. Переход был непростым: несколько раз серьёзно дуло, были интересные ночные швартовки с отказавшей якорной лебёдкой при боковом ветре и куча других развлечений. Так же были: островная Греция — местечковая, вкусная, самобытная, совершенно нетуристическая; Афины — грязные, ночью — криминальные, со своим искусственным Парфеноном и сумасшедшими туристами; еда — простая, странная, очень средиземноморская. Я о чём-нибудь этом по возвращению обязательно напишу. Возможно, получится что-то из 1024 (sic!) отснятых кадров. Очень хочу на это надеяться.

Команда у меня — золото: Сережа, Лита и мои Ира с Егором. О них тоже отдельно, здесь же просто хочу сказать, что они действительно молодцы.

А в Риге, говорят, уже снег…