Category: Путевые очерки

Попутчик

Подвезли вот. Может, кто знает, что за птица? Перья с зеленоватым отливом, и лапы-крюки, на ветках сидеть удобно, на асфальте — нет. Втрое крупнее воробья. Любопытный. Смелый.

IMG_1908

Снова Пярну

Снова Пярну

Здесь много ос. Или что это за насекомые — с полосатым, вечно ищущим, острым брюшком, с острыми же бакенбардами, выдающимися вперёд на чёрно-жёлтой маске, под которой затаилась колючая обида? Они летают вокруг, они ползают по столу, они имеют виды на мой кофе. Только что рассвело, всё вокруг заляпано косым солнечным светом. Я сижу на палубе Меты, в кокпите, пью кофе и смотрю на удивительно гладкую поверхность воды.

Еще вчера дул сильный ветер, и акватория была измазана пенными полосами, покрыта короткими злыми волнами, трачеными зябкой рябью. Мы лихо отшвартовались к гостевому понтону под завывание и стоны. Кто ходил на парусной яхте, узна́ет эти звуки из тысячи других: так свистят и бьются порывы осеннего ветра в снастях стоящих в порту судов. Уставшие после ночного перехода, мы сразу завалились спать.

И вот странное дело: звуки ветра, которые должны были мешать заснуть,  складывались в колыбельную. В колыбельной были примерно такие слова: ты в порту, лодка привязана, всё хорошо. Тебе не нужно прокладывать курс, распознавать огни в темноте и вслушиваться в паруса. Ты в порту, в безопасности, и можно перестать на какое-то время думать о том, что случится в следующий момент. Ты в порту, волны и ветер пока не властны над тобой. А что там воет и гудит — да мало ли что воет и гудит в этом мире? Это же не шрапнель над головой, не саблезубый тигр у пещеры и не толпа на площади, скандирующая: «огня, еще огня!» — а ты стоишь и молишься лишь о том, чтобы раньше времени не лопнули верёвки, пока не провалишься в рваную, чёрную тишину, чтобы потом проснуться уже в маленьком портовом городе, в старом его квартале, в тесной корчме, где официант затеплит свечу в медном подсвечнике и подаст ужин на двоих. Вино из несуразно больших бокалов перетечёт куда-то под сердце, согреет, замедлит время, уравняет разговор с молчанием. Здравствуй, русский город Пернов, алеманский Перноу, эстонский Пярну. Снова вижу тебя как во сне.

Потом, уже в другой вечности, на следующее утро, я умылся, сварил себе кофе и разместился в кокпите за раскладным столиком, разглядывая вот этих вот ос и отхлёбывая из дурацкой кружки с якорем. Вот он я, одетый в тонкие брюки и синий флис, сижу босой, подтянув под себя ноги, и размышляю о том, что всё меняется. Это хорошая, сложная тема для размышления с кружкой кофе. Всё меняется, понимаете?

Вот, скажем, Пярну. Сюда я и на яхте приходил, и на машине приезжал, и всё было каждый раз совершенно по-новому. Каждый раз городок словно подменяли, оставляли только людей, здания и этот странный запах, состоящий из вчерашних стремительных облаков и сегодняшней медленной сырости.

Как бы это объяснить? Вот, скажем, после долгого отсутствия зашёл я как-то в подъезд дома, где вырос в детстве. Смотрю по сторонам. От парадной к лестницам — я помню — раньше вёл большой коридор с выгнутым в романском стиле потолком, высокий, покрытый светло-салатовой кафельной плиткой времён Первой Республики. Огромный такой, светлый коридор. И тут меня накрывает приступ как бы клаустрофобии, потому что этот коридор из детства, этот сверкающий тоннель в прошлое, эта арка греческого собора на самом деле оказывается кротовой норой, дырой в никуда, чревоточиной без выхода. Потолок низкий, и я могу, но боюсь дотронуться до него рукой. Стены обступают меня, заглядывая в самую душу, тени облепляют, словно мокрые простыни, эхо собственных шагов бросается обратно в ноги, вяжет лодыжки, липнет к икрам.

Вы, конечно, скажете, это всё потому, что я вырос, но на самом деле из собственного опыта отлично знаете, что не это — настоящая причина. Всё дело в том, что мы живём в относительном мире, где всё зависит от наблюдателя. С точки зрения коридора я, конечно, вырос, но какая у коридора может быть точка зрения? А у меня точка зрения есть, и все органы чувств уверенно говорят о том, что именно коридор съёжился, сжался, превратился в узкий лаз для воспоминаний о неважном, и попробуйте доказать мне обратное, только разругаемся вдрызг и неделю не будем разговаривать.

Кофе закончился, наступило утро. Осы куда-то исчезли. Мир вокруг стал огромным, небо — высоким, а море — бескрайним. На берегу появилась пара с двумя маленькими детьми и стала устраиваться на пикник. Всё меняется — это, конечно, истина, с которой не поспоришь. Но ведь всё и повторяется, что придаёт изменениям смысл.

Всё повторяется. Всё повторяется.

Каждый раз.

Немного Венеции

Венеция

Венеция жаркая, Венеция людная, Венеция непомерно дорогая. Мы поселились в гостинице Concordia, на первом этаже в двухкомнатном номере, балкон и окна которого выходят на боковую (западную) стену базилики Святого Марка. Номер у нас шикарный: есть прихожая, кабинет с классическим трюмо, столиком и двумя маленькими креслами, спальня с огромной кроватью, за ней — гардеробная, через которую попадаешь в ванную комнату, оснащённую самой современной сантехникой.

L1002333

С утра улицы и площади почти пустынны, попадаются лишь редкие прохожие, дворники да страстные фотографы со своими штативами. Фотографы ловят первые лучи восхода, рисующие церкви, колокольни и дворцы нежно-розовым. Дворники пользуются по-старинке мётлами с деревянными ручками, обыкновенными метлами из прутьев. Среди них, дворников, преобладают белые итальянцы, хотя обслуживающий персонал в гостиницах и кафе зачастую с тёмным цветом кожи. Утренний бриз лениво катит по улицам окурки. Город просыпается, словно гордая морская птица, чистит оперение, готовится к новому дню.

L1002253

Потом появляются туристы. Их привозят огромные теплоходы, с которых они пересаживаются на водные такси и трамвайчики. По большим каналам движение бойкое, по маленьким — неспешное. Туристов тысячи, может быть — десятки тысяч, я не античный полководец и не умею определять количество варваров в орде. Туристы захватывают стратегические центры: площадь Святого Марка, прилегающие улочки с сотнями магазинов, рестораны и кафе, набережные с пунктами найма гондол, скамейки на площадях. Многоголосый, разноязыкий гомон заполняет всё вокруг.

L1002295

Мы сбегаем из центра на «окраину», если так можно назвать переулки, удалённые от этого нашествия. Туристов здесь меньше, цены — ниже. Мы обедаем в крошечной пиццерии. Хозяйка — итальянка, словно матрона, восседает за стойкой кассы, читает газету. Все работники — официанты, повара — китайцы. Аналогии с древним Римом напрашиваются сами собой. И, честное слово, мне приготовили очень вкусную пиццу, пожалуй, одну из лучших, что я когда-либо пробовал.

L1002310

С наступлением темноты большая часть туристов покидает остров. Остаются лишь счастливчики, живущие в гостиницах на его территории. Многочисленные рестораны завлекают живой музыкой, иногда очень хорошо исполненной. Мы садимся за столик, очарованные игрой квартета. Фортепьяно, контрабас, аккордеон и скрипка. Скрипач, крупный лысеющий мужчина, без всякого сомнения, виртуоз. Он наслаждается собственной игрой, свингует, вертит скрипку в пальцах, как барабанщик палочку. Звучит разное: «Imagine” в джазовой обработке, классика, что-то народное… Аплодисменты звучат после каждого произведения. Впрочем, нам пора, официанты снимают со столиков скатерти. В полночь ресторан закрывается. За две бутылки пива с нас берут 37 евро.

На площадях негры продают маленькие ручные лазеры с рассеивателями, проецирующие на асфальт россыпи изумрудно— зелёных точек. В небо взлетают маленькие фонарики, запущенные с резиновых жгутов, и опускаются вниз, вращая лопастями, словно крошечные вертолётики или семена дерева эйва из мира «Аватара». Мне вдруг кажется, что на фотографии с выдержкой в три-четыре часа они бы выглядели как салют в честь героев древности, наблюдающих за этим действием с каменных постаментов. Негры продают вертолётики прохожим, особенно детям, но запускать их в небо так высоко и красиво получается только у продавцов.

L1002172

Из достопримечательностей мы посетили лишь колокольню да дворец дожей. Я не очень понимаю, как можно обойти его за эти несколько часов. Он невелик, но затейливо спроектирован и примыкает к базилике Святого Марка. Кажется, что его много раз перестраивали. Дворец — демонстрация славы и силы венецианской республики, повелительницы морей. Залы многочисленных советов: совета десяти, совета сорока и совета ста, залы (кажется) сената, залы для ведения переговоров и вершения правосудия.

Из окон открывается вид на старинную гавань. Моё воображение рисует суда, заходящие в порт и стоящие на рейде. Сотни парусных кораблей, гребных галер, маленьких лодок. Морская держава в славе своей. Я снова вспоминаю историю своего старого перстня, потерянного при погружении в глубоком подводном ущелье Красного моря. Венецианские дожи бросали в море перстень специально, в знак обручения с ним. Ну и бред же в голову лезет, а…

Мы спускаемся по ступеням. В подвальных помещениях — тюрьма. Мне показалось, что мы ниже уровня воды, но, наверное, это всё-таки не так. Иначе при каждом наводнении заключённые нижних этажей гибли бы. В камерах сухо и уютно. Странное ощущение. Мы поднимаемся на поверхность и через портик попадаем на выставку картин.

Выставка называется «Моне возвращается в Венецию». Неожиданно и приятно. Мы провели остаток дня среди полотен великого француза, арт-тролля своего времени. Весь люд толпился, конечно, возле «Махи разоблачённой». Картина наделала шуму в своё время, но она, на мой взгляд — далеко не лучшее, что есть у художника. Вообще-то, мне нравится Эдуард Моне, нравится больше своего знаменитого однофамильца, особенно испанский цикл, и в одном из залов было несколько работ.

L1002262 (1)

Венеция за два дня — это очень быстро. Успеваешь только вдохнуть морской воздух. Впрочем, Бродский дышал здесь совсем по-другому. Мы подумали было съездить на его могилу, но с некоторых пор идея посещения некрополей мне претит, так что мы просто съели вместо этого мороженое.

Укушенная

Эквадор

Мы стояли на пороге плетёной хижины, одетые в сапоги, плотные матерчатые брюки и рубахи с длинным рукавом. В воздухе парило, пахло утренней листвой и ещё чем-то сладким. Птицы высвистывали вразнобой, оглушительно жужжали невидимые насекомые, вокруг всё скрипело, капало, шелестело и вздыхало. Издалека доносились голоса обезьян-ревунов, похожие на раскатистое рычание огромных хищников. Парк юрского периода, да и только. Мы уже привыкли к звукам джунглей, а ведь первые дни казалось, что вот сейчас из зарослей появится стадо динозавров и растопчет лагерь. Впрочем, сельва Амазонки — это вам не африканская саванна, где звери, как в зоопарке, только и ждут, чтобы их сфотографировали. Здесь, в пойме реки Наппо, можно проходить целый день, слушая всю эту громоподобную какофонию, и не увидеть ни единого животного крупнее паука-птицееда. Словно вы оказались в огромном театре, спектакль давно начался, но занавес забыли открыть. Слышно, что на сцене происходит нечто захватывающее, но ваши глаза видят лишь плотную завесу, скрывающую действие.

— Знаешь что, дай-ка его мне — сказала вдруг Ирка и протянула руку за рюкзаком.

— Зачем? — изумился я. Рюкзак был тяжелый и не очень удобный. В нём лежала провизия на день, ножи, фотоаппараты, изрядный запас воды и кое-что из одежды. Сегодня мы собирались углубиться в сельву вниз по течению Наппо, поискать зверей там. Рюкзак у нас был один на двоих, Ирка обыкновенно топала налегке.

— Я его понесу. Давай-давай…

Наконец я понял, в чём дело, и улыбнулся. Бедная моя, несправедливо искусанная жена.

Эквадор

Дело было так. Мы шли вшестером — я с Иркой, еще двое друзей плюс проводники, метис Диего и индеец-кечуа по имени Мигель. Кто потревожил гнездо — так и осталось загадкой. В тот момент мы взбирались вверх по пологому склону, взмокшие, уже изрядно уставшие, но весёлые, и глядели в основном под ноги. Ходить по сельве вообще трудно — то и дело топаешь по колено в воде, в лицо лезет разный гнус, на тебя карабкаются муравьи. Сверху падают гнилые листья огромных пальм, паутина рвётся с громким звуком, коряги ставят подножки. Жарко и влажно. Та еще прогулка, одним словом. А тут — относительно сухой пригорок. В общем, мы размашисто так шагали, задорно. Диего шёл впереди и задавал темп.

Вдруг мне показалось, что пространство вокруг сгустилось и потемнело. Стало тихо. Позади происходило что-то странное. Замыкавший группу Мигель неожиданно ойкнул, громко выругался на кечуа и побежал, петляя, вверх по пригорку. Ирка и Лена завизжали и тоже бросились наперегонки. Тряся волосами, будто скаковые лошади гривами, они обогнали меня, стоящего в растерянности и еще не понимающего, что случилось, и пустились вдогонку за Диего.

Тут я услышал басовитое, нарастающее словно из-под земли жужжание. Оказалось, что я тоже бегу. Дышать было тяжело, сердце билось где-то в горле, рюкзак колотился о позвоночник и спина под ним была потной и липкой.  Вдруг щёку больно обожгло, словно кто-то маленький и мстительный воткнул в неё раскалённое шило. Затем — дважды подряд — шило вонзили и в мою потную, натёртую грубым воротником шею. Потом вокруг образовался маленький ад.

Дикие осы

Осы были повсюду. Они жалили нас, бегущих, в спины, в кисти рук, оказывались на рукавах рубашки, на мокрых коленях, полосатые, маленькие, страшно вибрирующие. Никто уже не взвизгивал, мы вообще не издавали лишних звуков, лишь, тяжело дыша, бежали и бежали, отталкивались гудящими ногами от пружинящего, зелёного, разросшегося, мешающего, цепляющегося и путающегося под сапогами.

И вдруг разом всё кончилось. Мы остановились на пригорке, дыша со свистом, громко, как простреленные кузнечные мехи. Осы отстали. Я подошёл к Ирке. Она, согнувшись, теребила свои, такие красивые, а сейчас спутанные и грязные, волосы, повизгивала от ужаса.

— Убери их, убери, убери, убери…

В волосах у неё жужжало.

Потом выяснилось, что нас, мужчин, спасла джентльменская традиция таскать груз за двоих. Осы жалили в основном в спину, и большинство укусов пришлось в рюкзаки, которые мы несли. Девчонкам же досталось по полной программе. Мы еще легко отделались — по десятку укусов у мужчин и по несколько десятков у девушек…

Всего день прошёл с этого приключения, а моя жена уже в строю: деловитая спросонья, с вымытой головой и готовая к умеренным подвигам.

— Давай-давай — повторила Ирка, отбирая у меня рюкзак — будем носить по очереди. Должна же я тебе помогать хоть иногда.

Тукан

На запад с попутным ветром

Катамаран «Дарья», ЛондонПосле заката ветер поменял направление и Дашку развернуло на якоре. Всю ночь она, как грустная корова, переходила с места на место, позвякивая цепью и словно бы вздыхая. Проснувшись, мы оказались чуть ближе к берегу, да ещё в компании двух незнакомых лодок, но на почтительном от них расстоянии. Пеленги не поменялись, якорная сигнализация молчала, всё было безопасно. Просто Дашке захотелось немножко потоптаться под яркими южными звездами, не нарушая приличий.

Узкая бухта среди скал открывалась на север, и утренний бриз гонял рябь по тёмной воде. Было видно, как на берегу прыгают козы, а на маленьком песчаном пляже угадывалась палатка, романтическое прибежище чьей-то томной утренней усталости. Небо было стылым и рдяным. Я решил искупаться, сплавать до грота, видневшегося в двух сотнях метров.

В гроте гулко шлёпали волны, пахло псиной и сыростью. Плоский замшелый камень перекрывал вход в пещеру, и вода то и дело перекатывалась через него в небольшой внутренний бассейн. Ниша казалась обитаемой, высокий свод терялся в темноте. Может быть, здесь живут летучие мыши, откуда еще может взяться этот запах?

Я уселся на камень, обхватив руками лодыжки; громко зацакал языком, слушая ответное эхо. Мышки-мышки, где ваш дом? А может, и не мыши вовсе, а летучие собаки, как в Малайзии. Большие, рыжие, с нежными кожаными крыльями и умными острыми мордочками. Или даже не летучие собаки, а самые что ни на есть земные, какая-нибудь одичалая стая обыкновенных серых дворняг. Грязных, мокрых, с поджатыми хвостами. Пахнущих, ясное дело, псиной. Псиной и страхом. Мне стало зябко, я потёр плечи, несколько раз глубоко вдохнул и аккуратно скользнул в воду. Неспешно гребя обратно, обратил внимание, что по правой стороне бухты идёт опасная мель, подводная каменная грядка, не отмеченная на карте. Дашка, конечно, катамаран, а значит имеет маленькую осадку, но даже ей было бы здесь страшновато. Ноги невольно поджались, я словно боялся зацепить камни несуществующим килем.

Смотри-ка, а ведь Дарья отсюда кажется даже элегантной, толстушка, хотя обычно я не вижу красоты в обводах тяжёлого круизного катамарана. Два поплавка, мачта с убранными парусами, немного уродливый горб рубки. А издалека, с воды, поди ж ты — почти красавица. Наверное, и бревно в определённых обстоятельствах покажется изящной яхтой, стоит лишь прикрепить к нему мачту и оснастить парусами.

Вот и трап, свисающий с кормы. Пока я купался, кто-то из экипажа — скорее всего, Марина — уже проснулся, на плите обнаружился горячий кофейник. Переодевшись, я уединился в кают-компании с чашкой кофе, прогнозом погоды на сегодня и лоцией Балеарских островов. Время планировать переход.

Весь северный берег Майорки — высокие скалистые обрывы, изрезанные заливчиками, бухточками, пещерами и пещерками. В тихую погоду почти везде можно встать на якоре, если соблюдать осторожность, заходя крадучись и всё время следя за глубиной. Карты и лоции не заменяют в этих водах доброго вперёдсмотрящего на носу лодки. В самом центре уютной бухты вполне может обнаружиться подводный камень, словно гнилой зуб в улыбке столетнего старика. Рельеф дна кое-где у берега отмечен очень приблизительно, будто по рассказам очевидцев.

Места здесь живописные, почти дикие. После туристических анклавов — практически рай. Тут нет крикливых людей, нет размалёванных экскурсионных автобусов, палаток с безделушками, нет районов, сплошь состоящих из ночных клубов, прибежищ некрасивых европейских женщин, одетых шлюхами, и вечно похмельных мужин со слепыми сердцами, пьяни, швали, кислотников и кумарщиков, нет тесноты жарких пыльных улочек, выстроенных из сараев, переделанных в ночные заведения, нет сияющих вывесок, пахучих переулков, грохочущих ночей, первой выпивки за полцены, неизбывного звона в ушах, сигаретного дыма клубами, дешёвой пудры на потных лицах, белков глаз, мертвенных в неоновом свете, нет этой обильной пены, стекающийся сюда из всех уголков Европы, нет этой коросты, скрывающей историю земли, стирающей её цвет, заглушающей её голос.

На севере Майорки всё по-другому. Здесь только море, и скалистый берег, и птицы, словно меняющиеся на лету иероглифы в розовом утреннем небе. Наверное, именно из-за этого дурацкого контраста мне впервые не хочется вести в поездке дневник. Странное ощущение. Как я буду писать обещанную статью о Балеарах, и буду ли — совершенно непонятно. Темна вода во облацех. Ну да бог с ним.

Я взял в руки линейку, карандаш и склонился над картой, старательно вычерчивая план перехода. На запад с попутным ветром, дорогие мои. Только так — на запад с попутным ветром.

Север Майорки

 

Бездомные

В Сан-Франциско полно бездомных

В Сан-Франциско полно бездомных

В Сан-Франциско полно бездомных. Я стараюсь не очень их разглядывать. Удивительно много молодёжи. Белый парень лет двадцати, соломенные волосы и нос в веснушках, сидит на тротуаре возле входа в метро. Грязные джинсы, туристическая куртка, на костяшках пальцев вытатуированы четыре синие буквы: «F R E E». Грязная рука, словно птичья лапа, сжимает потрёпанный томик в мягкой обложке. Ветер мешает читать, листает страницы.

Среди бездомных попадаются самые разные: черные, белые, мексиканцы, китайцы. Со всегдашними своими, иногда тщательно упакованными, иногда просто заваленными мусором, тележками на колёсах. Днём сидят на улицах, трясут бумажными стаканчиками, выпрашивают мелочь, чем-то там приторговывают, что-то выкрикивают, кто жалобно, кто агрессивно, поют, бормочут, сверкают улыбками и белками глаз, с гитарами и тряпьём, мужчины и женщины, группами и поодиночке.

Некоторым собирать милостыню помогают коты и собаки, сидящие на коленях или рядом. Мне нравится, что большинство животных ухожены, расчёсаны. Многие в ошейниках. Едят, видимо, не реже, чем их хозяева. На углу на скамейке расположилась колоритная троица, состоящая из пожилой пахучей мексиканки, негра и большого рыжего кота. Кот красивый, крупный. Очевидно, занимает доминирующую позицию в компании. Присматривает за товарищами.

К вечеру бездомных на улицах становится меньше. Остаются самые отчаянные, самые пьяные, самые безнадёжные, сарынь на кичку. Ночью спят на тротуарах лицом вниз, едва накрывшись чёрным тряпьём. В темноте видны задравшиеся майки, оголившиеся спины. Подлый ветер гонит мимо них редкий бумажный мусор. Кто-то лезет с утра в чужую машину, откуда-то появляются семь полицейских автомобилей, звучат сирены, громкие испуганные крики, удар, стон. На него, лежащего на асфальте, смотрят внимательно, переговариваются, грузят на носилках в скорую – неподвижное тело, длинные руки, чёрное лицо, и кто его знает, что там в действительности произошло.

Я почти не даю им мелочь. Мне их даже не жалко. Но каждый раз, глядя сверху вниз, ссыпая несколько четвертных в грязный стакан, мне хочется спросить – как это произошло? Что случилось в самом начале? Какая из дорог привела его сюда, в эту точку мироздания, к которой из затянутого облаками холодного неба протянулся гибким лезвием вопросительный знак Господа, пробежал холодком между лотками и блеснул – или мне показалось – в раскосых карих глазах? Я хочу услышать историю. Настоящую историю.

Только, боюсь, из них мало кто может сам её вспомнить.

Cable car

20130516-085232.jpg
Ветер задувал за полы застегнутой наглухо джинсовой куртки, а кабельный трамвайчик всё не шёл. Чтобы согреться, мы стали фотографировать все вокруг, промозглое, холодное, старинное, блестящее электрическими огнями. Кроме нас, на кольце собралось изрядно народу, в основном туристов. Какой-то неадекватный негр нарезал вокруг очереди на посадку неровные круги, кричал, советовал маршрут. Потом пришел, громыхая, трамвай. Кондуктор и водитель соскочили с подножек и – раз, раз! – повернули вагончик. Просто упёрлись в него, и развернули на поворотной платформе на 180°.

Пригласили пассажиров — громко, с прибаутками и улюлюканием. Мы расселись, кто внутри, а кто на скамейках на открытой платформе, и покатили – вниз и вверх по холмам, через китайский квартал, мимо русского холма, поворачивая, выпуская пассажиров и запуская новых, хохоча, свешиваясь с подножки, поглядывая друг на друга с интересом и пытаясь разобрать речь.

Доехав так до конечной, вышли, промёрзшие на ветру, с красными сопливыми носами, и завалились всей толпой в бар, где было людно, шумно и пахло алкоголем и чем-то сладким. Бармен, расставив на стойке четыре рюмки, быстро приготовил в них кофе по-ирландски. Оно успокоило дух и разогрело щёки. Выйдя и бара, мы быстро нашли своих в каком-то ресторанчике. Что-то там про крабов.

Потом были эти самые крабы, креветки, мидии и текила. С пирса открывался вид на залив Сан-Франциско. Наступало лето.

Temaki bar

Чашка для зеленого чая треснута, и это превращает её из рядовой кухонной утвари аэропортового суши-бара почти в произведение искусства. В ней появилась гармоничная асимметрия. Трещина прорезает её сбоку от края до донышка, и видна снаружи и изнутри. Сама чашка цвета светлого хаки, изящной формы. С этой трещиной – хоть кради её. Штучка.

Ноги гудят. Я доехал на подземке до центральной железнодорожной станции, а оттуда дошёл пешком до прогулочных улиц в центре города Франкфурта. Совершил этакий четырёхчасовой променад. Марш-бросок по окрестностям. Заполнил усталостью пустоту между двумя рейсами 1.

Совершенно не зная, куда податься, просто бродил по улицам. С неба накрапывал противный, хотя и тёплый дождь. Чтобы не промокнуть, я купил в магазинчике у китайцев чёрный складной зонт с золотыми кошками по краю. Три небольшие кошки на каждой грани зонта. Цена завышена, конечно, а что делать? Не мокнуть же, в самом деле, под дождём.

L1000832 (1)

Люди на улице одеты кто во что горазд. Кто-то в тёплых куртках, кто-то в рубашке. Негр в огромных баскетбольных шортах и майке. Очень модная дама в платье вразлёт. Группа молодых людей в строгих чёрных костюмах и при галстуках кутается от дождя в чёрные же пледы поверх пиджаков. Пледы залихватски наброшены на спортивные плечи на манер древнеримских тог.

Я бродил среди небоскрёбов. Город то наваливался тяжестью зданий, царапающих низкие облака, то давал вздохнуть, раскинувшись парком или площадью с каким-нибудь памятником.

Какой-нибудь памятник был всегда кому-нибудь. Вот, например, Гёте. Хотя нет, вру, попадались и абстрактные композиции. В стиле взорванного реализма. Словно фильм Лени Рифеншаль перерисовал мультипликатор-абстракционист. Вроде бы такой модерн, а всё равно на заднем плане слышно грохотание бронированных колонн Вермахта. Западная Германия такая западная.

Где отобедать в западной Германии? Конечно, в итальянском ресторане, расположенном на территории ночного клуба на улице, полной стрип-баров, магазинов секс-игрушек и казино. Что же заказать в таком ресторане? Безусловно, филе северного оленя, стакан домашнего вина и кофе эспрессо. Грация, сеньор, было вкусно!

Дождь не прекращался ни на минуту. Рядом с ресторанчиком высился знаменитый Main Tower. Я решил посетить смотровую площадку. Заплатил за вход пять евро. Кассир отговаривала, как могла – нет погоды, говорит. Ничего не увидите, а зонт раскрывать на площадке нельзя. А то сдует зонт, вырвет из тщедушных ручонок – а кого-нибудь сверху по башке отоварит, а нам потом отвечать. Приезжайте в другой день. Потом как-нибудь.

Нет, говорю, спасибо за беспокойство, но в другой день не могу. Возьмите вот пять евро, и пропустите через турникет, только сначала просветите меня вон на том агрегате, и вещи отдельно просветите, а то мало ли я бомбу пронесу, а вам потом отвечать.

Просветили, прозвонили, пропустили. Лифт вознёс меня на 58 этаж. Табло в лифте показывало текущую высоту, положение относительно здания и скорость. Ехал я со скоростью 20 км/ч на высоту 190 метров. Ух!

На крыше мокрый и недовольный охранник пресёк мою попытку открыть зонт. Так я и любовался городом, тонувшим в пелене мелкого противного дождя – с зонтом под мышкой и айфоном в руке. Лейку не доставал. Муза не долетела на эту высоту, жопа ленивая.

IMG_0817

Спустившись с горних мест, я отправился куда глаза глядят, и аккурат нарвался на церквушку. Есть у нас с женой традиция – если попадается на чужбине церквушка, обязательно зайдём, тихонько посидим в сторонке. Что мне нравится в этих католических и лютеранских храмах, так это запах. И еще толерантность местной публики. Не появится из тёмного угла злобная шипящая старуха, и со словами «что ж ты делаешь, окаянная» не ущипнёт со всей силы девушку только потому, что у той слишком короткое платье или, прости господи, не повязан платок. Не люблю православные церкви. Недолюбливаю.

Церквушка была совсем аскетичной. Я посидел на скамье, посмотрел на большой, словно приплюснутый сверху, зал. Было пусто, только за колонной сбоку вдруг зашевелился средних лет мужчина и, прикрыв рот, быстро ушёл в подсобку, где уже дал себе волю: захрипел, зашёлся в кашле, тяжело дыша и словно всхлипывая.

Я вышел из церкви и почти сразу попал на широкую пешеходную улицу, забитую магазинами, торговыми галлереями и ресторанчиками. Мода, мода и снова мода. В промежутках между закупками – извольте перекусить. Бокал пива – и снова на примерку. Туристы сплошным потоком двигались по улице, образуя водовороты вокруг торговых точек и водопады на входах в метро. У Лема был разумный океан, а тут – разумная потребляющая река. Почему это вызывает у меня такое раздражение? Ну вышли люди купить что-то. Я, что ли, для себя одежду сам шью? Тоже покупаю, как они, в магазинах. Но ничего не могу с собой поделать. Просто трясет всего, начинает болеть голова, а в районе пупка накапливается кислая тяжесть.

Возможно, катализатором, вызвавшим это состояние, стал стенд веганов, установивших посреди улицы монструозный экран на автобусе, транслировавший сценки из партикулярной жизни скотобойни. Над экраном возвышалась огромная свинья словно из папье-маше, совершенно невкусная на вид. На плакатах, развешенных на этом импровизированном агитпункте, изображались два друга — поросёнок и щенок. Активисты раздавали листовки.

IMG_0823

На фоне человеческой реки агитация производила странное впечатление, которое усиливалось обилием нищих, демонстрировавших проходящим мимо людям свои увечья. Кто – культю руки, кто – обрубленную ногу, а кто – вывернутую ступню.

Я не люблю толпы людей. Я море люблю, а людей я не понимаю. В общем, пришлось сбежать.

По дороге назад чуть заплутал, и почти споткнулся об огромный трёхэтажный книжный магазин. Не смотря на обилие электронных читалок, магазин забит под завязку бумажными изданиями и людьми, при этом превалирует молодёжь. На красных диванчиках можно запросто присесть и почитать главу-другую из взятой тут же с полки книги. Красота!

Я ничего не купил, не было настроения. Но отдохнул, оправился от запаха человеческой реки, пешком вернулся на вокзал и через полчаса уже был в аэропорту.

IMG_0824

Примечания:

  1. Обстоятельства закинули меня в западную Швецию. Лететь пришлось Люфтганзой, с неудобной 9-часовой пересадкой во Франкфурте на Майне.

Сигтуна, апрель

Из окна гостиницы

Два дня кряду я видел из окна гостиничного номера сосновый лес, уходящий вниз под пригорок. Ночью сквозь приоткрытые ставни пахло мокрой хвоёй, пытающейся замёрзнуть. Я спал как убитый, восстанавливаясь после тренировок, но этот запах всё равно проникал в сознание, и мне снились корабельные сосны, самостоятельно марширующие на причал в Сигтуне, туда, где сквозь липкий туман виднеются мачты, а вдалеке, в невидимом завтра, озеро соединяется с морем, позволяя дышать его холодной любопытной душе.

Гостиница тут старая, не старинная, а именно старая: потёртая деревянная мебель еще не превратилась в дорогой антиквариат, но уже лет сто как вышла из моды. В том же комплексе зданий расположены: церковь, городская библиотека и архив. В церковь можно попасть прямо из гостиничного коридора. Идёшь в поисках ресторанчика, и находишь помещение с алтарём и органом. На ужин вегетарианская плата (пост, как-никак) и бокал лёгкого местного пива.

Библиотека

Человеку, выросшему в Советском Союзе, бывает удивительно, что можно просто так взять и смотаться на выходные на тренировку в Швецию. Сэнсей Тиссье, приезжающий сюда каждый год, в молодости добирался из Франции в Японию по Транссибирской магистрали, поскольку перелёты были слишком дороги. А мне, чтобы позаниматься с 7 даном, нужно просто купить билет на самолёт и выделить два дня. Мир стал меньше, а дела — проще. Как же мы бываем ленивы!

Причалы Сигтуны пока скованы льдом, и над ними стаями летают утки. Видимо, ждут, когда вскроется лёд. Я в этом смысле от них не особенно отличаюсь.

Сигтуна

Швартовка

В порту

В яхтенном деле швартовка — один из самых сложных моментов. Говорят, у лётчиков посадка тоже куда интереснее самого полёта. Про небо ничего не знаю, а вот о делах морских немного расскажу тем, кто не в курсе.

Представьте себе, что вы «паркуете» какую-нибудь 40-футовую одномачтовую посудину тонн в десять весом. На воде трения покоя нет, значит — нет и тормозов, зато есть огромная инерция. Управляется лодка только на ходу: перо руля как бы «упирается» в струи воды, омывающие корпус, поворачивая нос. Остановились — потеряли ход. Нет хода — нет и управления, лодка начинает дрейфовать. Ветер вносит свою лепту в траекторию движения. На нос и на корму он действует по-разному: мачта находится спереди, и порыв сбоку сразу начинает «разворачивать» вашу лодку, словно флюгер. В свою очередь, под водой на корпус воздействует течение. Вдобавок на заднем ходу лодка управляется хуже (перо руля оказывается впереди), а многие классические старые яхты не управляются вовсе. То есть остановиться, как на машине, закурить и не спеша подумать, что делать дальше, вы не можете. Каждая секунда изменяет обстановку: вас куда-то несет, разворачивает, уваливает, с чем-то опасно сближает, ставит поперёк акватории, вообще колбасит и заставляет реагировать немедленно.

В таких условиях вам нужно войти в незнакомый порт, проскользнуть среди других привязанных и движущихся лодок, катерков, катамаранов, плавучих буёв и бочек, найти себе единственное место между двумя миллионерскими моторными яхтами размером с малый крейсер и втиснуться в щель, которая чуть шире вашей посудины. В общем, это немного похоже на парковку многотонного грузовика с прицепом на стоянке среди спортивных машин класса люкс — причём парковку без тормозов, в заносе, с первого раза и на идеально скользком льду.

Как этому учат? Так и хочется вспомнить анекдот про летающих крокодилов. «Вы бы знали, мадам, как нас тут лупят». Начинающий капитан первые десять учебных швартовок мокр, потен, с глазами навыкате и желанием прибить собственный экипаж, а потом покончить жизнь самоубийством, сожрав кранец и запив дизелем. Таков же он последующие пятьдесят швартовок.

Потом идёт время. Новые сотни заходов в порт лишь увеличивают опыт, добавляют уверенности, но ощущение новизны и бодрости всё равно остаётся. Это словно не зависит от опыта. Каждая швартовка — всё равно что первый поцелуй. Понимаешь, что должен, веришь в лучшее, но никогда не знаешь, чем закончится.

Очень хорошо помню первую свою самостоятельную швартовку в роли капитана. Девственности ваш покорный слуга лишался в Греции, на островах. По неопытности я неверно рассчитал время перехода, и до марины мы добрались уже затемно. Дул очень неудобный боковой ветер, рваный и холодный. Он казался мне чуть ли не ураганом. С моря заходила неприятная короткая волна. Швартоваться нужно было кормой к причалу, отдав с носа якорь. В наступившей темноте горели огни посёлка да несколько фонарей на пирсе. Единственное свободное место, ограниченное с одной стороны соседней яхтой, а с другой — выступающими из воды камнями, было не очень удобным, но дополнительных вариантов судьба в тот вечер не предлагала.

Прицелившись на заднем ходу в эту дивную половую щель, пытаясь учесть снос от ветра и течения, я за несколько корпусов от берега отдал якорь и, конечно, не попал — ветер снёс нас ниже, к камням. Якорь нужно было поднять и повторить попытку заново. Конечно, оказалось, что лебёдка не работает, и тяжеленный якорь пришлось выбирать руками. Серёжа, несмотря на свои два метра и восемь сантиметров роста и богатырскую силу, умотался вхлам, таская мне якорь из воды. Добровольные помощники на берегу через полчаса ушли, махнув нам на прощание. Сразу после этого я умудрился-таки угадать траекторию, втиснулся на место и высадил на причал матросов со швартовыми концами в руках, но потом зачем-то (о боги, зачем? лишь расшалившиеся нервы и убогость воображения могут служить объяснением дальнейшему) — так вот, зачем-то решил перебросить якорь еще раз, получше, и снова отдал швартовы, оставив Егора и Серёжу на берегу. И лишь на открытой воде осознал, что нахожусь на борту с двумя девушками и неработающей якорной лебёдкой. Пришлось рулить и таскать якорь одновременно. Как, спросите вы? Про телепортацию слышали?

В тот раз всё закончилось хорошо. Через час мы стояли, привязанные к пирсу, как буйный больной к кровати, и счастливый капитан жаждал, но не мог, напиться, нажраться, уклюкаться в стелечку, поскольку в планах был осмотр городка и его разграбление. Экипаж это, во всяком случае, точно заслужил.