Новая Гвинея

Статья для журнала «Патрон», июль 2018

Путешествие в каменный век

В глубине тропического леса Западной Новой Гвинеи струит мутные воды река Браза. На диалекте одного из племён это означает «змея». Она и похожа на длинную змею с жёлтой мокрой кожей, ползущую среди душных малярийных зарослей. Река здесь – единственная транспортная артерия, соединяющая убогий городок Декай с многочисленными деревушками, разбросанными в джунглях. По реке ходко идёт моторная пирога, а в ней в компании трёх друзей, рулевого и проводника сижу я. Сюда мы добирались через всю Новую Гвинею, самолётами, автомобилями, пешком. Нам довелось посетить несколько местных племён, познакомиться с бытом и обычаями папуасов, уже знающих, что такое сигареты, деньги и электричество.

До многих деревень, расположенных глубоко в джунглях, можно добраться лишь по реке

Но теперь нас ждёт самая волнующая часть экспедиции. Эта пирога – настоящая машина времени, и чем дальше мы проникаем в джунгли, тем глубже погружаемся в прошлое. Где-то там, через два дня пути по реке и еще два дня пешком через топи тропического дождевого леса мы надеемся встретить таинственное племя короваев, до сих пор живущее в каменном веке. В поселениях, куда мы планируем добраться, местные жители никогда не видели чужаков, а тем более белых людей. Всю дорогу до этого момента мы разнообразили завтраки таблетками от малярии и шутили по поводу кулинарных достоинств друг друга в глазах местных жителей, но теперь шутки на эту тему как-то сами собой иссякли. 

Людоеды не пробегали?

Сегодняшний переход по реке займёт весь день, и мы планируем заночевать в какой-нибудь деревеньке, что скупо раскиданы по берегам. Река пустынна, и лишь иногда встречаются другие пироги, но чем глубже в джунгли, тем реже. Изредка в береговых зарослях видны песчаные намоины, этакие грязноватые пляжики. На них местные жители с помощью примитивных инструментов моют золото, иногда – хорошо организованной артелью, а то просто мужчина и при нём мальчик с ситом стоят на коленях в липкой серой глине. Мы с проводником Маком коротаем время за беседой под шум мотора. Я то и дело записываю в дневник его слова. Мак – местный, папуас из племени Яли, но мы разговариваем по-английски. Еще он знает индонезийский и родное наречие. Мак – дитя двух культур: детство провёл в посёлке в глубине джунглей таинственной долины Балием, а потом получил кое-какое образование в Вамене и теперь работает проводником. Та долина, родина Мака, затеряна в горах и полностью изолирована от других частей острова, добраться туда можно лишь самолётом. Даже первому миссионеру, принесшему христианство в те места, отчаянному смельчаку Ллойду ван Стону пришлось прыгать к папуасам с парашютом. Впрочем, здесь лучше всего предоставить слово самому Маку:

Мак, наш проводник, с сыном. Еще в городе, в цивильной одежде.

— Я из племени Яли. Вот, посмотри, это мой папа. Его зовут Лиа. Раньше он охотился на людей. Говорил, что человеческое мясо сладкое, лучше свинины. Он был хороший охотник. Знал лес, умел его слушать, читать следы. И скромный был очень. Бывало, убьёт кого-нибудь из соседнего племени, а то и двоих,  да и оставит на тропе. Потом возвращается в деревню и говорит: нашёл в лесу добычу. Все, конечно, радуются. Мужчины идут в джунгли, к указанному месту – а там не дети какие-нибудь лежат, а воины настоящие, недавно убитые. Спрашивают папу: это ты добыл? Нет, говорит, не я. Тут уже лежало. Очень скромный был. Все его любили, уважали. Он настоящий мужчина, мог семью прокормить. Даже сейчас еще очень крепкий. Только старенький уже совсем. У меня мозг уже испорченный, западный. Вот, посмотри, я одеваюсь по-вашему, и показываю тебе фотографии на мобильном телефоне. Умею интернет. А у папы мозг еще старый, настоящий, хоть он теперь и христианин. У него даже имя есть христианское. Но посмотрел бы он на вас — не на тебя, Макс, ты худой совсем, неинтересный, а вот на тебя, Андрей, посмотрел бы — и сказал: Господи Иисусе, я б его съел! Сколько мне лет, я не знаю. Мама умерла от малярии в 1999 году, но даже перед смертью мне не призналась. В паспорте записан день рождения: 1 января, и год примерно поставили, когда документы оформляли. По ним получается, что мне 38 лет, и если это так  – сам я человечины не пробовал, наверное. Последние зарегистрированные случаи каннибализма были на острове в 1986 году. Это всё христианские миссионеры, они людей есть не позволяли, говорили так: кто кушает ближнего, не попадёт в царство божие. Все захотели в царство божие и есть людей перестали, но стали хуже питаться. Человека-то добыть проще, чем зверя. Но, с другой стороны, почём я знаю, чем меня в детстве кормили? Папа-то хороший был охотник…

Мак замолкает, видимо, обратившись к воспоминаниям. Молчу и я, листая записи и вспоминая то, что знаю об истории этих мест.

Между черепами и Иисусом

На другой стороне Земли

Новая Гвинея – большой остров на север от Австралии. Примерно 40 тысяч лет назад сюда попали первые люди, покорявшие Океанию – отчаянные мореплаватели каменного века, чьи познания в навигации и морском деле до сих пор поражают воображение. На плотах и долблёных пирогах они пересекали бескрайние водные просторы, месяцами не видели берегов, выживали в суровые шторма и иссушающие штили и умудрились заселить каждый мало-мальски пригодный клочок земли, что скудно разбросаны по всеобъятной глади Тихого океана. В конце концов, достигли Австралии и Новой Гвинеи. Первые поселенцы увидели поразительный мир. До появления европейцев здесь, как и в Австралии, не было крупных животных, лишь птицы да разнообразные сумчатые. До сих пор из млекопитающих (не считая завезённых европейцами и частично одичавших свиней да крыс с мышами) тут обитают только древесный кенгуру, знаменитая поющая собака, сумчатый барсук, разные виды кус-кусов и еще кое-что по мелочи.

Пироги с балансирами до сих пор активно используются на побережье

Отсутствие крупных, пригодных для одомашнивания животных не позволило развиться животноводству, а тяжёлый тропический климат — сельскому хозяйству. Новые хозяева джунглей были вынуждены заниматься охотой и собирательством. Время на острове застыло. В Европе и Азии человечество вышло из каменного века в бронзовый,  создавались и рушились империи, железный век сменился индустриальным – а обитатели Новой Гвинеи, отрезанные от мира, продолжали жить, как их предки десятки тысяч лет назад, с каменным топором и луком в руках.

Первобытные люди были убеждёнными каннибалами. Многочисленные находки с древних стоянок по всему миру являют нам свидетельства следов кулинарной разделки на человеческих костях. Неандертальцев наши предки просто слопали. И это – в Европе, где животный мир был очень разнообразным и по лесам бродило множество вкусных и полезных зверей. Что же говорить об изолированной Новой Гвинее, где добыть на охоте сумчатую крысу – это кулинарное событие недели. На протяжении всей здешней истории – а последние случаи поедания людей были зафиксированы в конце 1980-х годов (!)  –  человечина была не просто способом разнообразить семейный стол, но и существенной частью полноценного рациона питания.

Племя Хули из провинции Хела. Закончив пляски на фестивале традиционных обрядов, танцоры, похожие на птиц, возвращаются в свои хижины, где живут большими семьями  по десять-двенадцать человек в одном  помещении.

Если соседи для тебя – прежде всего еда, то говорить с ними о погоде нет никакого резона. Папуасы общались лишь с соплеменниками, и за тысячи лет диалекты изолировались. Сейчас на территории, в 10 раз превосходящей площадь Латвии (а это не очень много, посмотрите на карте) существуют около полутора тысяч полноценных самостоятельных языков! Вильям Фолли в своей знаменитой монографии утверждает, что эти языки принадлежат, по меньшей мере, к 60 абсолютно изолированным языковым семьям. Такого лингвистического разнообразия нет больше нигде в мире. Рядовая ситуация, которую я видел своими глазами: несколько мелких деревень вокруг озера, все в прямой видимости друг у друга – и жители этих деревень говорят на совершенно разных языках. Именно поэтому появление в 19 веке европейских колонизаторов принесло не только все виды порабощения, но и возможность поболтать с соседом. Рабам на плантациях нужно было как-то общаться, надсмотрщикам – ругаться, хозяевам – ставить непосильные эксплуататорские задачи. Стали образовываться пиджин-языки: смесь наречия колонизаторов с местными диалектами. Появились средства межэтнического общения, и папуасы впервые заговорили с иноплеменниками. Сейчас в восточной части острова функцию общего языка выполняет ток писин, а в западной – индонезийский. Если вы говорите по-английски, то немного поймёте и на ток писин: «гут» означает хороший, «хаус» – дом, «мэри» – женщина, а «соп» – мыло.

Церемония изгнания злого духа Амо Масалаи. Племя Чимбу из одноимённой высокогорной провинции  Папуа-новой Гвинеи было открыто в конце 1930-х годов. В древние времена они проводили церемонии сродни экзорцизму и устрашали врагов, разрисовываясь скелетами.

К концу XIX века Новую Гвинею окончательно поделили между собой несколько держав. Голландцам досталась западная часть, немцы получили северо-восточную, а англичане – юго-восток острова. Это сейчас Нидерланды – некрупная европейская страна, полная любителей тюльпанов и псилоцибиновых грибов, а в то время это была морская держава под стать Великобритании. Россия тоже претендовала на часть папуасских угодий: знаменитый исследователь Николай Николаевич Миклухо-Маклай, который провёл на этих берегах много времени и проделал грандиозную исследовательскую работу, в 1870-х годах неоднократно обращался с петициями к государю, предлагая установить российский протекторат над частью побережья на северо-востоке острова. И, если бы не нерешительность Александра III, у россиян, возможно, был бы в коллекции еще один приличный пляж. Отголоски просветительской деятельности Миклухо-Маклая слышны и сегодня: в провинции Маданг деревни вдоль берега, отмеченного на британских картах как Maclay Coast (то есть, Берег Миклухо-Маклая) местное население называет топор и кукурузу – «топор» и «кукуруза».

В 1906 году британская часть острова торжественно передаётся под протекторат Австралии, а по итогам первой мировой Австралия получает и германский кусок. Хозяев остаётся двое: Нидерланды на западе и Австралия на востоке. Во вторую мировую остров оккупирует Япония, и военщина Страны Восходящего Солнца устраивает местным такую кровавую баню, что папуасы, забыв о внутренних кулинарных разногласиях, активно помогают союзникам. Ныряя на северо-востоке острова с аквалангом, мне довелось увидеть лежащий на океанском дне сбитый американский B-25. И такого железа вдоль берегов покоится изрядно.

Женщины племени Кусум имитируют птиц. Они каждый день так не ходят, только на фестивалях и в праздничные даты. Ну и для нас вот нарядились.

Наступило новое время. Колонии превращались в новые государства на карте мира. Казалось, Новую Гвинею ждёт похожая судьба – самоуправление, собственная валюта, ухабистый путь к светлому будущему и портрет королевы на подарочных монетах. Австралия готовится дать независимость восточной половине острова, Голландия – западной, с перспективой объединения в единое независимое государство. В 1961 году в самостоятельной уже «голландской» части проходят выборы в парламент – и тут на эту территорию вторгаются индонезийские войска. Это – очень печальная страница истории Западной Новой Гвинеи, которая не перевернута до сих пор. Оккупанты подвергают местных жителей практически геноциду, изгоняют с мест обитания. К настоящему времени количество погибших в этом конфликте папуасов составляет – вдумайтесь в эту цифру – 300 000 человек. Почему же мы не видим ежедневно на экранах телевизоров пламенных ораторов, призывающих дать независимость папуасам? Ответа я не знаю, но, возможно, дело как всегда в в финансовых интересах. В горах недалеко от того места, где сейчас идёт наша пирога, находится месторождение Грасберг – самый большой в мире золотой рудник, где добыча идёт открытым способом. Золото просто-напросто копают экскаваторами.  90% прав добычи принадлежит знаменитой корпорации Freeport-McMoRan. Договор с правительством Индонезии заканчивается в 2021 году, и компания очень надеется на его продление. Новая Гвинея обладает самыми большими запасами золота в мире, и одними из самых больших – меди. Богатые недра – серьезное препятствие на пути к национальному самоопределению.

Глиняные люди Пога из племени Каугу. Папуа Новая Гвинея. 

Искусственно проведённая на карте граница разделила народ на две части. Индонезия назвала «свою» сторону острова провинцией Ириан-Джая, или Западной Новой Гвинеей, и два с половиной миллиона переселенцев с острова Ява устремились на завоёванные территории. Австралийцы сдержали обещание, и восточная часть в 1975 году становится самостоятельным государством Папуа-Новая Гвинея.

Разница между половинками острова огромна.

Вождь одной из семей Кусум со старшими жёнами. 

На независимом востоке местные жители продолжают чтить обычаи предков, но ходят в сельпо за необходимым. Наряжаются в традиционные одежды в дни свадеб, рождений детей и похорон — но участвуют в крёстном ходе и посещают местную церковь,  напоминающую небольшой, но опрятный сарай. Христианская община выступает объединяющим фактором, при этом у многих до сих пор по несколько жён, а в специально отведённой для этого хижине лежат черепа и косточки предков, чтобы с ними было удобно общаться. Мол, здравствуйте, бабушка, здравствуйте, дедушка, заглянул к вам на минутку, но уже бегу –  в церкви сегодня интересная проповедь. Государство печётся о сохранении идентичности и культуры,  устраиваются регулярные фестивали народных костюмов и танца, и деревенские жители охотно в них участвуют, чтобы потом вернуться домой, где в крытой пальмовыми листьями хижине с открытым очагом по центру живут по десять — пятнадцать человек, мужчин, женщин и детей в одном небольшом помещении. Старое соседствует с новым, живут бедно, но выглядят, в основном, счастливыми.

Навестить предков можно, просто зайдя в соседнюю хижину. Племя Кусум. Папуа-Новая Гвинея.

Здесь нужно быть внимательным к безопасности бумажника. Здесь цены таки заоблачные, каких я не видел и в Великобритании. Это не специальные туристические цены, нет. Например, если вам повезёт, сможете купить на рынке прилично откормленную свинью за две с половиной тысячи долларов. Если хорошо поторгуетесь, конечно. Иметь свинью может только реально богатый человек, глава клана. Или крупной деревни. Вот что значит замкнутая на себя экономика. Хлебная лепёшка  стоит несколько долларов. Понятно, что мало кто такой хлеб покупает, вся еда для себя выращивается и производится своими руками.

Да что еда – никогда до этого мне не приходилось отдавать 150 долларов за ночь в комнатёнке с топчаном, из которого торчат пружины.

Население Ириан-Джая, индонезийской части, расколото на две части, местных папуасов и переселенцев. Это разные типажи, и внешне, и по культуре. Индонезийцы — в подавляющем большинстве, мусульмане. В то время как папуасы в основном исповедуют христианство. Приезжие служат в армии и полиции, составляют существенную часть государственного аппарата и бизнеса. Людей в форме довольно много на улицах. Открытой непримиримой вражды я не видел, но разговаривал с местными, которые мечтают взять в руки автоматы и изгнать ненавистных оккупантов. Во многих семьях до сих пор живы воспоминания о погибших родственниках. При этом желание войны за независимость  удивительным образом сочетается в этих людях с мечтой о небольшом собственном бизнесе с главным офисом в Джакарте, столице Индонезии. В целом, индонезийская часть острова кажется более облагороженной и продвинутой, если угодно. Городки и посёлки современны. Дороги и инфраструктура лучше, цены — ниже в разы, да и уровень криминала, судя по всему, тоже отличается от Папуа-Новой Гвини в лучшую сторону.  

Сейчас мы в западной индонезийской части. И нам пора устраиваться на ночлег.

Сквозь джунгли в прошлое

Очень продвинутая, современная деревня на берегу, построенная для папуасов индонезийским правительством. Это я, честное слово, без сарказма. 

С маленькой пристани, почти утонувшей в глинистом берегу, раздаются приветственные крики, и наша пирога пристаёт к берегу. Возле леса приютилось несколько хижин на высоких сваях, проложены мостки. Нужно сказать, что Индонезия старается как-то помогать местному населению. Посёлок, в котором мы планируем переночевать, построен на государственные деньги, и их точное количество и год постройки торжественно указаны на табличке на нескольких языках, включая английский. Нам выделяют главный сарай, который жители гордо называют «дом собраний». Мы раскладываем спальные мешки на дощатом пыльном полу, и вскоре в помещение заходят мужчины и садятся на пол вокруг нас. Понятия личного пространства у папуасов нет, да и откуда ему взяться, если они привыкли жить в одном помещении большой семьёй. Мы угощаем хозяев сладким чаем, который приходится им очень по вкусу. Начинается неспешный разговор. Местные жители называют себя племенем Читак. Они – весьма продвинутые и цивилизованные папуасы. Слезли с деревьев аж в начале текущего тысячелетия. Лет пятнадцать уже, как слезли, рассказывает нам через переводчика вождь. Раньше строили дома на деревьях, а теперь живут возле реки, умеют рыбачить и владеют лодками и небольшой пристанью.

– А сколько человек живёт в деревне? – спрашиваю.
– Примерно 52 человека, – степенно отвечает вождь.
– Как это – примерно? – удивляюсь я.
– Ну так, более-менее…

Папуас

Мы разговариваем до глубокой ночи. Потом выходим под звёздное небо южного полушария. Нас обволакивает долгожданная ночная прохлада.  Еще один день по реке – а дальше марш-бросок через джунгли.

В джунглях

Если вы никогда не были в джунглях, представьте себе высоченные деревья с влажными, обросшими стволами. Их кроны создают полумрак, но не дают прохлады. Жаркий воздух напитан водяными парами и пряными гнилостными испарениями. Ты часами идёшь по колено в липкой жиже, иногда выбираясь на сухие пригорки, иногда переходя вброд или по хлипким стволам чёрные ручьи и речки. Под ногами у тебя чавкающее, хрустящее, гниющее, растущее и умирающее болото, источник жизни и вместилище смерти. Всё тянется отсюда ввысь, к солнцу, к кронам деревьев, и всё возвращается сюда, чтобы снова стать частью этого ведьминого варева. Гудят комары и мошки. Тяжёлые сгнившие ветви деревьев отламываются под собственной тяжестью и с прелым хрустом падают вниз. Каждая лиана, каждая веточка, корень, росток стараются сделать тебе подножку, остановить, повалить в жижу, в которой они скрыты. Одежда склизкая и мокрая насквозь, нет ни одной сухой нитки в буквальном смысле. Вода и твой собственный пот пропитали её, ты мокрый, как и всё вокруг тебя. Расхожая фраза об американских солдатах, гнивших заживо в лесах Вьетнама, обретает тут истинный смысл. Мне и раньше доводилось ходить в джунглях, но ничего, подобного здешнему лесу, я еще не видел. Лучшая обувь для этих мест – высокие резиновые сапоги, а лучше – совсем без обуви, босиком, как идут наши носильщики. Они-то здесь дома. Эти молодые люди в шортах и майках, прыгающие с кочки на кочку с нашими рюкзаками за спиной и луками и копьями в руках – самые настоящие короваи. Они – дети тех немногих, кто принял решение переселиться из джунглей на реку и принять спорные дары цивилизации. Это позволяет нам разговаривать с дикими представителями их народа: Мак переводит нашу речь с английского на индонезийский, а эти юные полиглоты – уже на язык короваев. Невысокого роста, поджарые и стремительные, как гончие, они идут по лесу и перекликаются с кем-то высокими певучими голосами. Мы второй день в джунглях, и многие в округе уже знают о нашем визите. От деревни к деревне передают, что в лес пришли гости.

Я в компании двух вождей. Структура пищевой цепи здесь неочевидна. 

Прошлую ночь мы провели в глубине джунглей, в крошечном посёлке диких короваев под названием Маркус Куани. Её хозяин прославился на весь мир в 2011 году, когда BBC сняло нашумевший фильм и впервые познакомило мир с этим племенем. Он, конечно, видел белых, и в его деревне под ногами ходят куры. Но сейчас мы направляемся еще глубже в  сельву, в гости к людям, которые никогда не видели чужаков.

Маркус из рода Караваи, звезда BBC

Наконец в середине второго дня пути в кронах деревьев появляются силуэты крыш, и мы входим в почти пустую деревню.

Скворечник на семью

Короваи строят дома на деревьях, на 10-метровой высоте. Здесь несколько таких домов, а еще пара хозяйственных построек, которые расположены на уровне земли.  Расчищен большой участок леса, даже не верится, что люди могли сделать такое каменными топорами. Никого нет, лишь возле центрального хозяйственного строения сидит на корточках невысокого роста крепкий мужчина лет 60-ти. Сухой и жилистый, он одет, как и все прочие жители этих мест, в слегка усложненный костюм Адама. Вокруг пояса у него длинная тонкая белая лиана да половой член обёрнут зелёным листком. Это – Óни, глава рода и хозяин деревни Моронгатун. Он подчёркнуто не проявляет никаких эмоций и лишь в его чёрных глазах мерцает настороженное любопытство. Мы останавливаемся перед ним. Наши носильщики здороваются на своем языке, а Мак говорит несколько слов, тоже приветствуя вождя. Носильщики переводят. Мы вручаем подарки: свёрток с едой, кое-что из предметов обихода. После того, как получено разрешение, носильщики отводят нас к выделенному месту ночлега, видимо, специально построенному по случаю нашего визита. Это небольшой помост с крышей из пальмовых листьев. Мы раскладываем рюкзаки, спальные мешки, устраиваемся. Потом спускаемся к реке, текущей рядом, и, наконец, стираем одежду и купаемся. Прохладная вода смывает усталость двухдневного перехода по сельве, и мы возвращаемся в деревню.  

Если б мишки были пчёлами…

Через некоторое время в джунглях раздаётся протяжный певучий зов, потом еще один, и из зарослей выходят несколько мужчин, одетых, точнее, раздетых так же, как и вождь, и так же вооружённых. Я смотрю на этих людей, и сердце замирает. Я понимаю, что нас разделяет не сотня-другая лет развития цивилизации, как, например, с индейцами-кечуа. Нет – между нами десять тысяч лет. Передо мной – настоящие охотники-собиратели верхнего палеолита. Они не умеют разводить животных и выращивать растения. Сама идея посадить что-то в землю просто не приходит им в голову. Они поддерживают огонь в очагах, охотятся на небольших животных и добывают в реке рыбу и моллюсков. В руках у них луки и стрелы с искусно выточенными отполированными кремниевыми наконечниками. Они довольно красивы: правильные черты лиц, сухие тела, скупость и точность в движениях.

Вождь

Первобытные люди, согласно антропологам, имели мозг крупней, чем мы с вами сегодня. И были они гораздо умней – не в смысле образования, а по количеству и качеству знаний, которыми вынуждены были обладать. Охотник-собиратель должен был различать все сорта растений и их свойства,  все виды животных и их повадки, все детали природы, которая его окружала. Он умел строить жилища, разводить огонь, готовить, охотиться, воевать, растить детей и играть множество сложнейших социальных ролей. Он был универсалом – всё делал сам, разделения труда еще не существовало. Цивилизация уменьшила требования к объему знаний: теперь выживает даже тот, кто не отличит мухомор от сыроежки и не способен разделать тушу свиньи. Интересно, каков объем мозга людей, которые только что вышли из джунглей и смотрят на меня с безразличным любопытством?

В деревне караваи

Когда приходишь к кому-то в гости, хорошо знать, что считается приличным, а что нет. Показаться невежами в глазах этих людей нам хотелось меньше всего. Мы были тихими и внимательными, и эта стратегия себя оправдала. Насколько я могу судить, местные жители считают нормальным без спроса входить в дом, садиться у очага. С другой стороны, громко разговаривать и махать руками, да и вообще выражать любые эмоции мужчине не пристало, поэтому они выглядят поначалу весьма недружелюбными. Мы со своими улыбками, видимо, напоминали им детей. Мы и были детьми в сердце тропического леса, на расстоянии многих дней пути от ближайшего цивилизованного посёлка.

Сын вождя

Видимо, мы понравились местным, и к вечеру в деревню вернулись женщины с детьми. В отличие от мужчин, они как раз демонстрировали эмоции: любопытство, дружелюбие, иногда – глубокую, почти показную застенчивость. И всё время оставались на вторых ролях. К вечеру большинство деревни сидело у нас на помосте, хотя женщины подняться не решились, и толпились вокруг любопытной группкой вместе с разновозрастными детишками. В деревне полтора десятка обитателей, так что все компактно разместились. Кипятить воду короваи не умеют, вся их кулинария сводится к обжариванию добычи на открытом огне, но носильщики принесли из деревни  котелок, и вскоре мы приготовили сладкий кофе с молоком и всех угостили. Женщины тут же напоили детей, включая грудничков. Все остались очень довольны.  

Бабушки, как и везде, помогают растить детей. Наверное, балуют. 

Весь день мы ходили по всей деревне, поднимались в дома, фотографировали обитателей и пытались вести беседы. Демонстрация фотографии моего кота на мобильном телефоне произвела среди девушек деревни фурор. Женщины показывали нам детей, бабушки – собак.

Собаки, между прочим, не завезены сюда европейцами – они местные, с историей в несколько тысяч лет островной жизни

Все жители деревни – родственники, по сути – одна большая семья. Дома на десятиметровой высоте они строят очень искусно. Ночевать на верхотуре прохладнее и проще отбиваться от врагов, если те нападут. У короваев в соседях испокон веку обитало кровожадное племя асматов, каннибалов и грозных охотников, которые, вероятно, повинны в смерти молодого Майкла Рокфеллера, когда он пытался исследовать их территории в 1961 году. Еще короваи верят, что в джунглях обитает красноглазый дьявол, который подкрадывается к ночующим на земле и ворует их внутренности, заменяя глиной, и от этого человек умирает. А по деревьям красноглазый дьявол, бестолочь такая, лазать не умеет. Так что строить хорошо укрепленные жилища в кронах было частью стратегии выживания.

Девушки – они такие девушки

Чтобы подниматься в дома на деревьях, папуасы подвешивают ко входу древесные стволы с вырубленным в них ступенями. Эти импровизированные лестницы можно легко и быстро втянуть наверх, превращая дом в крепость. Женщины ловко карабкаются по ним, держа подмышкой младенца, в то время как второй ребёнок висит  за спиной, обхватив маму за шею. Хороший хватательный рефлекс у нас, приматов — важный инструмент выживания в тяжёлом детстве. Наверху в жилищах – несколько очагов. На стенах развешены странные вещи, то ли сушеная еда, то ли предметы какого-то культа. Тем не менее, все довольно чисто и опрятно.

Лестница в небо

Строения поверху соединены друг с другом тонкими, сделанными из нескольких хлипких жердочек мостками, по которым можно перебираться. Назначение строений тоже разное: одно, видимо, служит женской половиной и кухней, а второе – мужской половиной, где хранится оружие, инструменты, различные полезные предметы. Отношения между мужчинами и женщинами, хотя и выглядят достаточно прохладными, на самом деле дружелюбные. Вся семья  работает для общего блага. Мужчины охотятся, женщины собирают кору пальмы саго и личинок короеда из её трухлявых стволов. Охотникам помогают собаки, и это не завезённые европейцами животные, а местная порода, которая появилась на острове около 6000 назад. Собаки небольшие, дружелюбные, но по деревне ходят стреноженными – одна нога закрепляется в импровизированном ошейнике, и пёс прыгает на трёх. Возможно, это было сделано в связи с нашим приходом.

Будущий охотник и воин

Охотники-собиратели живут на одном месте столько, сколько позволяет природа – пока не будут выловлены все животные, не оскудеет рыба в реке, не истощатся запасы пальм саго. Это означает, что раз в год или полтора семья вынуждена сниматься с обустроенной территории и искать себе новое место обитания.

Солнечный камень

О верованиях короваев, системе их меновой торговли и внутриплеменных отношениях известно крайне мало. Ещё недавно они тоже были каннибалами. Сюда еще не добрался асфальтовый каток, но следы цивилизации уже видны, и мы – часть этого процесса. Среди утвари обнаруживается большой пластиковый красный таз, очевидно – предмет гордости и признак достатка. Как он сюда попал? Возможно, через соплеменников, живущих на реке. После нашего визита сокровищница племени пополнилась моим ножом и зажигалкой Мака.  

Лепёшки саго

К вечеру в деревне раздались восторженные голоса – нас звали, чтобы угостить, как самых дорогих гостей. В центральной хозяйственной постройке нам торжественно продемонстрировали ползающих в том самом красном тазу пятисантиметровых личинок. Дерево саго даёт папуасам многое: листья для построек, муку, которую они перетирают из коры и пекут на костре. И, конечно, вот этих сочных жирных личинок, ценнейший источник белка. Их едят живыми, и наш отчаянный Макс слопал трёх, я же предпочёл жаренных с зеленью. Что могу вам сказать? Они вкусные, но непривычные: жесткая шкурка лопается на зубах, брызгая соком, да колючая головка неприятно царапает язык. А так ничего себе блюдо. Мне понравилось. Местные считают его вкуснее мяса древесной крысы. А вот лепешка из коры дерева саго пресная, хотя и довольно сытная. В общем, угостили нас по-королевски.

Личинки саго: ам-ням-ням-ням-ням!

Я подарил вождю привезённый для этого из Латвии кусок янтаря и через переводчиков рассказал ему о солнечном камне, который море моей страны изредка выкидывает на берег. О камне из далёких времён, когда даже человека на Земле ещё не было, который тонет в пресной воде и плавает в солёной. Он принял подарок, протянув руку и не выказав никаких эмоций ни улыбкой, ни кивком, ни словом. Как и положено вождю.

Вкусная и полезная сумчатая крыса

Стемнело, и мы устроились на ночлег. Часть мужчин ушла на ночную охоту. Джунгли звучали стереофонически, пахло чем-то невообразимым. Ко мне на колено приземлился богомол размером с ладонь и охотно позировал, страшно размахивая пилообразными передними ногами.  В домах короваев до утра горели огни, и было слышно, как они разговаривают, возможно, обсуждая гостей и подарки. А я не мог заснуть, и размышлял о том, что пройдет ещё, может, с десяток лет, и последние дикие племена этой загадочной земли потеряют свою вековую идентичность. Хорошо это или плохо? Я считаю, что хорошо, но немного грустно. Короваи выглядят счастливыми, но жизнь к ним беспощадна. Лес даёт всё, что нужно для выживания, но скупо и неохотно, поэтому видно, что они недоедают, особенно дети.  Средняя продолжительность жизни – 35 лет, хотя попадаются и старики. Малярия летальна. Так что мы, возможно, одни из последних белых людей, которым довелось познакомиться с совершенно дикими представителями их рода.

Ночной гость на моём колене

И всё-таки на острове, возможно,  еще остались неисследованные места и неоткрытые племена.  Мак, наш проводник, рассказывал, что пытался несколько лет назад провести группу телевизионщиков из Джакарты на территорию Баузи, где одно из племён живет наподобие амазонок, женщин без мужчин, держа собак вместо мужей, а для размножения отлавливая юношей из соседних племен, насилуя их и пожирая. Группу с проводником во главе не пропустили эти самые соседи, говоря, что это слишком опасно. Возможно, экспедиция по обмену опытом, организованная  оголтелыми феминистками из третьей волны, могла бы добавить немного знаний в мировую научную копилку? С этой счастливой мыслью я заснул.

Наутро пришла пора расставаться. Охотники добыли ночью древесную сумчатую крысу, которую по-быстренькому опалили на костре, нарубили на куски каменным топором и зажарили. Носильщики подкрепились кусками крысы, завёрнутыми в лепешки саго. Мы тепло попрощались с хозяевами. Мужчины племени остались непроницаемы, а вот у вождя – или мне показалось? – чуть приподнялись уголки губ. Мы вошли под полог тропического леса и двинулись в сторону цивилизации.

Через какое-то время один из носильщиков спросил через Мака, нет ли у меня еще одного солнечного камня, что я подарил вождю? Я ответил, что, к сожалению, у меня был только один. И улыбнулся, сам не знаю, почему.

О японцах

 

Насколько я могу судить, имея крошечный опыт наблюдений, полученный в перерывах между тренировками, японцы (токийцы):

  1. С удовольствием ходят в национальных костюмах.
  2. Спят в метро, особенно по утрам. Иногда немолодой рабочий склонит голову к плечу школьницы, а она и внимания не обратит.
  3. Действительно очень вежливы и всё время кланяются.
  4. Насколько можно судить, начинают рабочий день с инструктажа. Начальники ставят задачи на день подчинённым, те внимательно слушают, то и дело говоря «Хай⁠1!» и кланяясь.
  5. Ходят, будучи школьниками, в форме. Мальчишки – в отутюженных брюках и белых рубашках, девочки – в плиссированных юбках чуть ниже колен, гольфах и белых же блузках с морским отложным воротничком разных фасонов. Словно из аниме сбежали.
  6. Умеют работать с бумагой лучше китайцев. Особенно с упаковкой. Уличный торговец завернёт вашу покупку так, что разворачивать её потом будет не менее приятно, чем гаджет от компании Apple.
  7. Работяги.
  8. Совершенно не умеют готовить кофе.
  9. Активно используют метро и железную дорогу. Иногда кажется, что это – единственные средства общественного транспорта в городе.
  10. Не всегда могут прочесть написанное другим японцем, и считают это нормальным.
  11. Знают своё место в иерархии. Нет, не так. Знают свои места в иерархиях.
  12. Мне кажется, нелюбопытны.
  13. Тщательны в деталях. Очень тщательны.
  14. Поголовно стройны и, за редчайшим исключением, не испытывают проблем с весом.
  15. Часто одеваются, как показывает Такеши Китано в своих футуристических фильмах. Короткие брюки в обтяжку, длинный до пят черный плащ и фиолетовые с чёрным волосы до плеч у какого-нибудь молодого человека в метро не вызывает никакого удивления.
  16. В основном, красивы.
  17. Многие даже во взрослом возрасте ходят с брекетами, выправляют кривоватые, если ничего не делать, зубы.
  18. Очень отзывчивы. Спросите любого японца в метро, как проехать до места, и он всё подробно объяснит, сядет с вами в один вагон (если ему по пути, конечно), проследит, чтобы вы не проехали остановку и вежливо раскланяется напоследок.
  19. Поддерживают фантастическую чистоту улиц и помещений.
  20. Ходят по дому только босиком. Часто дом начинается в этом смысле с парадной.
  21. Значительно ниже европейцев.
  22. Многочисленны.
  23. Ходят в храмы. Многие носят амулеты и обереги – на чемоданах, сумках, портфелях, школьных рюкзачках.

 


1 «Да» в значении «Понял»

Деревня Калибобо

За пару последних дней мне несколько раз предлагали приобрести череп крокодила ненавязчивые смуглые люди с охряными от жевания бетеля зубами. Не хотите, говорят, вот этот, хороший? И улыбаются кровавым ртом. Выражение лица — дружелюбное, в руках — череп крокодила. В такие моменты сердце издаёт смешной звук, отдающийся эхом где-то под селезёнкой. Я отказываюсь, но не вижу в тёмных глазах моего торговца никакого разочарования. Лишь искреннее любопытство, которое даже самый строгий критик не назвал бы гастрономическим.

Вынужденная деревенская жизнь в Папуа-Новой Гвинее не очень разнообразна, хотя дайвинг здесь интересный. Купил в сельпо фонарик на пальчиковых батарейках, чем произвёл небольшой фурор. Познакомился с парой-тройкой местных пройдох. Улучшил свой пиджин инглиш в несколько раз (теперь я знаю слов десять). Скоро — в индонезийскую часть острова, а потом — вглубь его, к диким племенам караваев. А пока — вот вам фотография для иллюстрации того самоочевидного факта, что тактильный контакт — весьма эффективный метод спонтанного межрассового взаимодействия.

Банник

Банник – это первый морской термин, который приходит в голову шкиперу парусного судна под латвийским флагом, когда он пробирается (при этом очень спешит!) по российским территориальным водам через зону 117. Расскажу вам подробнее.

Есть такая зона, участок в море, аккурат между Клайпедой и Гданьском. Если вы усердно учили географию в школе, то знаете, что там расположен славный российский город Кёнигсберг, ныне – Калининград. Через его территориальные воды разрешается идти судам, с одним небольшим исключением: то и дело русские устраивают военные учения, и тогда зона 117 закрывается для навигации. И ходят в этой зоне вместо яхт и торговых судов красивые военные корабли, понарошку угрожая друг другу современным ракетным вооружением. Среди яхтсменов ходят разные байки, в мрачных подробностях описывающие, что конкретно с вами сделают злыдни-русские, если поймают в закрытой зоне во время учебных манёвров, от «заставят обходить зону» (это лишние сутки для парусной яхты) до «покажут большую торпеду, а уж потом заставят обходить зону» (это, говорят, занимает до полутора суток). Есть даже страдальцы, рассказывающие о двух счастливых днях, проведённых в специальном застенке для лопухов, которые не следят за датами проведения учений. Если верить этим страдальцам, их лодочку взял на буксир отважный российский военный и утянул к себе в гнездо для детального изучения.

А как тут уследишь за датами учений, пишут страдальцы в бложиках, если русские  о них сообщают только в системе Navtex, а не у всех славных представителей яхтенного флота Нато эта система есть в наличии? Так что большинство народа старается в таинственную зону 117 совсем не соваться, обходят её стороной в любом случае, добавляя лишние 45 миль к переходу. Кривой дорогой ближе.

На «Мете» Navtex установлен, мы информацией владели. Из этой информации следовало, что мы таки да, проскакиваем, но еле-еле. Вот только что неделю были учения, потом на пару дней закончились – и снова впереди неделя весёлых учений. В хвостик этих двух свободных дней мы как раз попадали. В самый кончик хвостика. Нужно было спешить.

И вот – включите воображение – мы находимся в море, на яхте, уже почти на выходе из зоны 117. Только что проводили солнышко за горизонт. Открыты предписанные огни, всё подготовлено к ночным вахтам, до начала учений два часа. До границы зоны полтора часа. Пока Ира разглядывает сумерки в бинокль, пытаясь угадать в сером тумане силуэты военных судов, я расскажу вам о нашем сегодняшнем термине.

Банник м. морс. щётка цилиндрической формы на длинной ручке для чистки и смазки канала ствола артиллерийского орудия.

Вернёмся на «Мету». Время шло. Гражданские сумерки сменились полной темнотой, до границы зоны оставалось полчаса, мы уже почти проскакивали, и тут на экране AIS появилась новая отметка. Все знают, что военные суда не обязаны использовать AIS, могут выключать свои транспондеры, когда пожелают. Отметка приближалась с левого борта. Я посмотрел в бинокль. В темноте отчётливо были видны ходовые огни. Если верить пеленгам, судно шло пересекающим курсом, довольно близко. Банник, подумал я. Откуда я помню это слово? Из книжек про пиратов, конечно.

Я выбрал на экране отметку и нажал «посмотреть детальную информацию». В графе «название судна» стояло: «ZA RODINU». И то верно, как ещё может называться российский военный корабль, идущий на перехват отважной латвийской парусной яхты, пробирающейся, как кур в лисятнике, через его территориальные воды?

Сложно описать хоть сколько-нибудь правдоподобно тот искристый букет чувств, что я испытал между прочтением названия и осознанием, что это, собственно, было за судно. Оказался, конечно, рыбак. Тоже очень спешил покинуть район стрельб. Он бы ещё «Банзай!!» назвался, гадёныш.

Но вот объясните мне одну вещь. Каким образом наша яхта вдруг ускорилась в тот момент на целых полтора узла, при условии, что и сила ветра, и его направление оставались неизменными?

В яхтенном порту Гётебурга

В яхтенном порту Гётебурга в этом сезоне орудуют воры. Действуют умнó: пробираются на лодки под утро, в самый сон, босиком. Промышляют осторожно, в каюты не лезут. Собирают оставленные возле входных трапов мобильные телефоны, планшеты, фотоаппараты, кошельки. Вообще-то в Швеции лодки не запирают. Точнее, не запирали, но эта милая традиция стремительно исчезает в светлом прошлом королевства.

“По лодке кто-то ходит!” — говорит мне чуткая Ира, и я, в чём мать родила, выскакиваю на палубу.

Ночной гость к этому моменту нас уже покинул и ползает по большому катеру напротив. У нас поживиться нечем: я обычно убираю все вещи на ночь вниз, в каюты. Поскольку стою на палубе “Меты” голый и босой, не нахожу ничего уместнее, чем вступить с гостем в светский разговор.

— Ты что там делаешь? — кричу по-английски.

— Просто смотрю, сэр, просто смотрю! — гость, сверкая белками глаз, быстро слезает с соседского катера.

— А иди-ка ты, пожалуйста, сюда! — я повышаю голос. Соседи спят, или слушают наш диалог взаперти. Весь порт спит, только мы с чернокожим моим гостем разыгрываем какой-то дурацкий спектакль. Я нащупываю на рейлингах полотенце, оборачиваю чресла и двигаюсь по палубе к борту. Он же, не переходя на бег, быстро идёт по понтону, и тут я понимаю, что просто так сбежать ему не удастся: понтон на метр отстаёт от высокого гранитного парапета. Значит, ему придётся пройти около меня!

— Иду, сэр, уже иду! — тут он делает прыжок в сторону, и оказывается на этом самом чертовом парапете, с которого свисает, оказывается, спасательная лестница для тех, кто свалится в воду. Пара секунд — и гость исчезает в ночи.

Проверяем вещи: вроде бы, всё на месте. Сразу вспомнилось у Джошуа Слокама:

Захотелось спать. Почувствовав дремоту, я рассыпал по палубе обойные гвозди, памятуя предостережение моего старого друга капитана Замблиха самому на них не наступать. Я внимательно проследил, чтобы каждый гвоздь лежал острием вверх. Все это не было напрасным, так как, проходя мимо бухты Воров, я заметил, как за «Спреем» поплыли две лодки. Теперь я мог не сомневаться в том, что мое одинокое плавание закончилось.

Ни один человек на свете не может наступить на гвоздь, не выдав своего присутствия. Это произошло в полночь, когда я спал в каюте, а местные жители попытались захватить в плен судно и все на нем находящееся. Едва ступив на палубу, они вынуждены были отказаться от своих намерений. Мне не было необходимости прибегать к оружию, и без него грабители в беспорядке бросились кто в лодку, а кто в море, проклиная всех и вся на своем родном языке. Выйдя на палубу, я дал несколько выстрелов, чтобы нападавшие знали, что я дома. После этого я вернулся в каюту с твердой уверенностью, что больше меня тревожить не станут, а тем более люди, удиравшие с такой поспешностью.

Утром отправляюсь в офис порта, делюсь историей и прошу запись с камер. Камер, конечно, нет, у нас ничего не украли, и вообще, это — дело полиции. У кого украли — те в полицию уже пошли. Все трое. И еще двое позавчера. И на прошлой неделе тоже.

Я сильно удивляюсь.

— И что же, вы ничего не делаете?

— А что мы можем сделать? — с искренним недоумением говорит мне молодой белокурый харбор-мастер.

Действительно: что?

К морю

Ещё несколько дней назад яхта «Мета» шла в густом лесу на высоте ста метров над уровнем моря. Вокруг всё было мокрым и очень зелёным: огромные деревья, замшелые скалы, поляны с чуткими птицами на сочной траве. С неба то и дело брызгало дождём, из-под низких облаков налетали порывы холодного ветра. Самая высокая часть Гёта канала, озеро Викен. Ширина прохода в некоторых местах четыре метра, если верить предупреждающим надписям, и «Мета» очень осторожно протискивалась между рассыпанными камнями, строго следуя меткам. Это было странное ощущение: гордая океанская яхта превратилась в речной катерок, паруса уже несколько дней как убраны, и всё время слышно тарахтение двигателя. Палуба засыпана травой и листьями, на транце сплёл паутину паук.

IMG_4559

Озеро Викен лежит на полпути между Мемом, находящимся на «нашей» стороне Балтийского моря, и Гётебургом, располагающимся на западном берегу Швеции, в проливе Каттегат. Сначала вы поднимаетесь по шлюзам наверх, пересекаете всю Швецию с востока на запад и спускаетесь по другим шлюзам к морю. Двести лет назад рачительные шведы построили это грандиозное сооружение, чтобы не переплачивать за таможню Ганзийскому Союзу. Теперь этим путём идут катерки, байдарки, яхты, вдоль по над каналами едут на велосипедах и идут пешком бессчетные скандинавские туристы. Еле втискиваясь в шлюзы, плывут вековой давности пароходики. Места действительно красивые, но через несколько дней этой зелёной идиллии мне уже нестерпимо хотелось к морю.

IMG_4522

 

L1010504

К морю! Стряхнуть с себя и с лодки магию внутренних вод. Ну что это за дело: ты движешься на парусном судне, а по правому борту, как и по левому, на тебя с близкого расстояния внимательно и дружелюбно смотрят коровы. Коровы – это совершенно другая тема. Хочется поставить уже паруса, и пойти на север, в сторону Осло. Туда, где отдыхает от трудов вековой давности великолепный Фрам.

L1010514

Севилья: хоть святых выноси

 

Статья для журнала Патрон, май 2016

Отдельное, огромное спасибо Лене Горошковой, которая со свойственными ей терпением и человеколюбием приютила нас, обогрела, накормила и познакомила с этой (малоизвестной мне до того времени) частью жизни Своей Севильи. 

Посещать Севилью весной, перед католической Пасхой, – не самая чудесная идея. В это время цены на отели тут взлетают впятеро. Но в них все равно не попасть: места забронированы чуть не с год назад. Дело в том, что в предпасхальную неделю этот среднего размера испанский город превращается в столицу католического мира. По запруженным толпами улицам шествуют члены средневековых братств с названиями, от которых мурашки по телу: Страданий и смерти, Молчальников, Вифлиемской звезды, Поцелуя Иуды… Страстная неделя в Севилье – событие, где причудливо переплелись безграничная вера, местечковое соперничество и хладнокровный бизнес-расчет.

Мадонна с района

Мы идем по вечерней Севилье и несем в руках складные стульчики. Времени половина одиннадцатого, уже стемнело и стало прохладно. Несмотря на поздний час, улицы полны народа, и все двигаются в одну сторону. Ярко горят уличные фонари, атмосфера праздничная, родители ведут за руки нарядных детей. Если отпрысков двое или больше, то костюмы у них одинаковые, как у близнецов.

Внезапно сбоку появляется группа – ну чистый Ку-клукс-клан: длинные, до пят, белые тоги и белые же остроконечные колпаки до плеч. С изумлением вижу среди них фигурку ребенка, лет десяти, не больше, но мальчик это или девочка не определить: лицо закрыто, лишь блестят глаза в круглых прорезях колпака. Группа движется сосредоточенно и быстро растворяется в толпе. На них никто не обращает внимания.

Мы пересекаем несколько узеньких улочек старого города. Их проезжая часть огорожена и зрители, примостившиеся я на тротуаре, чего-то ждут. Народу вокруг становится все больше по мере того, как мы приближаемся к цели – церкви Пресвятой Богоматери Марии Макарены, Надежду Подающей. А в народе просто Макарены. Помните песенку «О-о-о-о-Макарена»? Это о девушке отсюда, из севильского района Макарена. И местная богоматерь, и церковь, и некоторые девушки, живущие поблизости – все одинаково называются. Очень удобно.

Ну вот, пришли. Дальше сквозь толпу уже не протиснуться, и мы, разложив стулья, садимся. Отсюда хорошо видны закрытые церковные врата и кованый забор вокруг самой базилики, на котором – ну и дела! – сидят несколько человек. Зрители заполонили все балконы и окна близлежащих домов, и плотным ковром – площадь перед церковью. Вокруг на таких же стульчиках сидят мужчины и женщины, подростки и почтенные главы семейств в окружении домашних, одиночки и влюбленные парочки. Те, что расположились возле самых врат, притопали еще засветло.

Ну что ж, пока мы ждем, я расскажу вам, что здесь, собственно, происходит.IMG_4130

 

В конце марта, на Пасху, католический мир празднует Страстную неделю, вспоминая страдания, смерть и воскрешение Иисуса Христа. Испанцы, как самые рьяные католики, делают это особенно старательно, с огоньком, так сказать. К Семана-Санте, этой самой Страстной неделе, готовятся целый год.

Готовятся не поодиночке, а по «кружкам и секциям». Каждый город, городок и почти каждая деревня в Андалузии имеет свои религиозные братства (эрмандад). Это не монашеские ордена, отнюдь, а, скорее, общества по религиозным интересам, в которые объединяются обычные граждане. И, в зависимости от района проживания, им приходится любить «своею Богородицу» и «свого Иисуса». Казалось бы, но ведь Бог – един, и Богородица тоже вроде не подвергалась клонированию? Ан нет!  Одно братство фанатеет от Иисуса Христа Приговоренного, другое – от Иисуса Плененного и Спасшегося, третье – от Иисуса из Назарета. Есть даже «цыганский Христос» — ему поклоняется братство цыган (ермендад де лос хитанос).

Палитра богородиц еще шире: есть Дева Мария Трианская (Триана – простонародный район в Севилье, населенный потомками гончаров, моряков и цыган), есть Дева Мария Макаренская (в ее районе и возле ее церкви мы сейчас находимся), есть Дева Мария Ангельская (собственность братства негритосов) и Дева Мария Милосердия, и Дева Мария Одинокая, и Дева Мария Непорочная и так далее, по длиннющему списку.

Корни такого многообразия – в истории. В средние века католическая церковь была страшно далека от народа. Служба велась на латыни. В итоге большинство паствы по причине тотальной неграмотности просто не понимало, о чем так страстно толкуют священники с амвона. А тут еще появились конкуренты – протестанты, которые и службу вели на понятном языке, и Библию переводили. Католической церкви, стремительно терявшей паству, пришлось повернуться лицом к клиентуре. В этом помогли ей религиозные братства.

L1010293

Кто это были такие? Не монахи, а совсем даже наоборот – миряне. Ну представьте себе  XII век: множатся монастыри, растет число религиозных орденов, самый злободневный лозунг – спасение души. Спастись хотят все, но не все готовы навсегда отречься от мирского, разорвать семейные и общественные узы. Поэтому была придумана промежуточная форма «душеспасения»: обычные люди, не отказываясь от привычного домашнего уклада и семьи, объединялись вокруг какого-то конкретного храма, поддерживали, одаряли и всячески украшали его, собирались на религиозные беседы, совместно толковали Библию. Получался такой «партактив» — отличное моральное и материальное подспорье церкви.

Вот этот «партактив» и стал устраивать в том же XII-XIII веках первые хождения в народ. Выпилив из дерева фигуры Иисуса, Девы Марии, апостолов и различных персонажей Библии, братства составляли из них целые библейские сцены – и носили помосты с этой наглядной агитацией по окрестностям, иллюстрируя ту или иную главу Священного Писания. Доходчиво и просто. А, главное, актуально на протяжении целых веков, ибо консервативный Ватикан к народу поворачивался с большим неохотным скрипом: даже службу на понятных людям живых языках, а не на мертвой латыни, Ватикан разрешил лишь в 1965 году.

С тех пор прошло много веков. Однако и сегодня, когда Библию можно познавать хоть в виде комиксов, хоть переложенную на современный сленг, древняя наглядная агитация все так же остро обожаема народов. Вот почему на одну только Севилью столько Иисусов и столько Мадонн. Каждый из них приписан к своему храму и своему братству, имеет свою внешность, свое облачение, свою биографию. И свой возраст: мы томились в ожидании шествия фигур, которым от роду пятьсот, шестьсот, а то и более лет.

Манипула в колготках

Наступила полночь. Вдруг многотысячная толпа заволновалась, все достали мобильные телефоны и подняли выше, приготовившись к съемке. Особо рьяные зрители даже залезли на фонарные столбы. По моим прикидкам, не меньше ста тысяч человек вперили глаза в одни и те же церковные врата. Они медленно распахнулись, оркестр грянул торжественный, немного заунывный марш, и под его громкие звуки появилась, тяжело печатая шаг в старинную мостовую, манипула древнеримских воинов в полной боевой выкладке. У каждого сверкающий шлем с белым плюмажем из перьев, серебряные доспехи и розовые колготки. Последняя деталь, видимо, изображала телесный цвет: мартовские ночи в Севилье холодные, и колготки помогали отважным легионерам выжить в нелёгких погодных условиях.

За легионерами показались первые члены братства, несущие высокие свечи, и другие, с хоругвями, и ещё, и ещё, пока наконец не явился миру, колыхаясь, словно океанский лайнер на длинной волне, огромный помост с Иисусом Христом Приговоренным. Толпа взорвалась приветственными аплодисментами и свистом. Рядом кто-то отчетливо всхлипнул.

19495374488_797a980243_o_Semana_Santa_Armaos

Оркестр заиграл громче. Помост – эль пасо — приблизился, раскачиваясь из стороны в сторону. Скульптурная группа на нем изображала первую из Страстей Христовых: оглашение приговора. На помосте присутствовали: Иисус, судья Синедрионский с противной рожей, объявляющий свой вердикт в присутствии Понтия Пилата, восседающего на троне, а также массовка – жена прокуратора Клавдия Прокула, трое римских солдат и раб-эфиоп, протягивающий прокуратору палангану, специальный таз, чтобы тот, как написано в Книге, мог умыть руки.

И все это было установлено на выкрашенном в золото деревянном помосте весом в две с половиной тонны,  украшенным витьеватой резьбой и  невероятным количеством громоздких канделябров, тяжеловесных ваз с цветочными букетами, воскурительниц фимиама, а также завитушек и финтифлюшек с единственным назначением – «чтоб богато было». Серебро и драгоценные камни здесь настоящие, между прочим. Не выпендриваться и погрузить народный театр на грузовичок гордым испанцам даже в голову не приходит, и посему эль пасо несут 54 носильщика, косталеро. Они были полностью скрыты под золоченой резьбой и тяжелыми парчовыми покрывалами, свисающими с помоста до самой земли и тащили свою тяжкую ношу вслепую. Кстати, фигура Спасителя на помосте вырезана из дерева в 1654 году. Братство, которому она принадлежит, на сто лет старше. Из-за этого почтенного возраста все убранство помостов на протяжении веков непрерывно реставрируют, поправляют и улучшают.

Быть косталеро – одна из самых почетных ролей в братстве, и нет для севильской девушки жениха виднее. Отцы записывают в будущие носильщики детей, когда они только родились – так в России записывали дворян в гусарский или драгунский полк, когда они были еще в пеленках. Но еще не факт, что дитя, когда подрастёт, сможет стать косталеро: новобранец должен соответствовать ряду внешних параметров – рост, размах плеч. Если вы увидите в Святую Неделю в городе группу людей одного роста, да еще если лоб каждого стянут плотной суконной тканью, которая на затылке скручена валиком и спускается на плечи, знайте, это – косталеро на пересменке. Валик – потому что свою ношу они несут на загривке.

Чтобы пройтись на Страстную неделю, носильщики тренируются весь год. Перемещать помост очень сложно, нужна хитрая техника, особый мелкий шаг – и все равно приходится останавливаться каждые несколько сотен метров. Поскольку носильщики бредут на манер брейгелевских слепцов, ими должен руководить хоть один «зрячий», то есть человек извне. Это капатас – он не является членом братства, а нанят за деньги, вроде нанятого футбольного тренера. Орудие труда капитаса – зычный голос и молоток, которым он стучит по помосту, дублируя команды.  Вот он даёт команду, и помост тяжело опускается на землю, чтобы дать носильщикам немного отдохнуть.

L1010403

Кстати, в этом году случился местечковый казус, этакая производственная драма из жизни братств. В ходе процессии один из капитас – очень уважаемый, кстати, в Севилье человек – умудрился сделать предложение одному из носильщиков. То есть, он не выпить ему предложил, а замуж за выйти. Всё бы ничего, Европа давно толерантна к представителем сексуальных меньшинств во всех их проявлениях, но тут – религиозная процессия на Святую Неделю, да ещё ответственный момент, подъем помоста по команде. Это такой подъём называется леванта, и выглядит очень торжественно, иногда – с произнесением посвящения, например, святому какому-нибудь, или всем женщинам, или Магдалене. А тут вместо посвящения – предложение руки и сердца, да еще другие носильщики взорвались криками «виват молодожёнам». И теперь непонятно, в свете отрицательного отношения Ватикана к гомосексуализму, то ли всех разгонят нафиг, то ли предпочтут не заметить, как это теперь принято.

Величественное сооружение простояло на месте несколько минут, пока шеф носильщиков не стукнул по нему снова – сначала три раза, дав команду приготовиться, а потом еще раз. И тогда помост легко подпрыгнул, словно ничего и не весил, качнулся и снова медленно поплыл. А за ним нескончаемым потоком пошли люди в зловещих одеждах, скрывающих лица и фигуры. Ку-клукс-клан? Святая инквизиция? Нет – назаретяне.

Назаретяне – это члены любого братства, массовка, так сказать. Быть членом братства престижно и почётно, но между собой братья равны. Здесь неважно, кто ты: школьный учитель или миллионер, безвестный крестьянин или знаменитый актер. Не имеет значения, сколько у тебя денег и костюм от какого портного ты носишь. В Страстную неделю все равно, как миленький, наденешь балахон до пят из грубого льна и встанешь в строй вместе со всеми.

IMG_4187

В каждом братстве свои стандарты на расцветку облачения, на нашитые гербы и медали. Но фасончик всюду один – высоченный остроконечный колпак с прорезями для глаз (капироте) и длинная туника. Откуда этот странный костюм?  В средние века такой колпак надевали на грешника, и выводили его на центральную площадь города, на осмеяние и поругание народа. Члены братств переняли позорный колпак и понесли его гордо, говоря всем вокруг: смотрите же, я грешен по природе своей, я безымянен, ибо скрыто лицо мое, и я ничтожен перед лицом Господа.

Некоторые назаретяне идут босые. Есть такие, что несут на плече огромный деревянный крест, который не имеют права опускать  на землю всю ночь. У них колпак, загнутый назад, и называются они – просители (пенитентес). Они просят у Создателя или Девы чего-то конкретного: прощения себе, здоровья близкому родственнику, или удачи в трудном деле. Некоторые из пенитентес, наоборот, ничего не просят, а совершают шествие из благодарности за уже случившуюся благодать. Это тяжелое занятие – идти босиком по ночному городу много часов, и они вызывают большое уважение.

IMG_4164

В братстве Макарены назаретян более трех тысяч, и они будут идти мимо часа два, не меньше. Зрелище становится немного однообразным, но толпа не расходится. Иисус тут был только на разогреве: все ждут выноса еще одного помоста с персонажем, ради которого и собрались. Люди жаждут воочию узреть Пресвятую Деву, матерь Божью, надежду подающую, Марию Макарену.

Пока ее не вынесли, я расскажу вам о том, как они, Пресвятые Девы, конкурируют друг с другом и чем друг от друга отличаются.

Дева деве люпус эст

Культ Девы Марии это специфическая фишка западного христианства. Если в Византийской, а позднее в православной русской традиции принято обращаться с молитвой прежде всего к Иисусу Христу, то верующий католик чаще разговаривает с его, Христа, матерью. Изображения Пресвятой Девы почитаются особо, а так как этих изображений много, девы начинают отличаться друг от друга. То есть все понимают, что это одна и та же Богоматерь, но при этом (прямо как у Оруэлла с его двоемыслием) обращаются с просьбой или молитвой к конкретному изображению. И даже именуют их, Дев, по-разному. У них появляются особенности характера, разделяются зоны ответственности.

Например, Макарена, вынос которой мы сейчас все ожидаем – одна из самых любимых, «народных» дев. Она – дева широкого профиля и еще, как в анекдоте, «немножечко шьет» — покровительствует всем тореро. Изумруды на ее облачении подарены знаменитым матадором Хоселите эль Гайо, изобретателем нового стиля в корриде, когда человек большую часть поединка остается неподвижным, избегая рогов атакующего быка умелыми манипуляциями и минимальными телодвижениями. Увы, драгоценности Дева приняла, но Хоселите не оберегла: он погиб на арене в 25 лет.

А вот дева Вирхен-Дель-Кармен-эн-сус-Мистериос-Долорес, товарка Макарены, отвечает за моряков. Предположительно, с тем же успехом.

Одну Богоматерь изображают с глазами, горестно поднятыми в небеса, другую – с кинжалом в груди в знак боли и скорби. Есть Дева с легкой улыбкой и Дева с искаженным душевной болью лицом. Если судить по изображениям в специальной программе для телефона, Макарена тут выгодно отличается от своих конкуренток. Она – самая невозмутимая: олицетворение непорочной красоты, весьма ценимое почтенной публикой.

Кстати, сейчас рядом со мной на стульчиках сидят два пятнадцатилетних подростка и активно обсуждают Дев, разглядывая свои наладонники. «А наша-то – лучше!». Севилья, конечно, уникальное место: где еще в мире найдешь тинейджеров, пришедших в два часа ночи посмотреть вынос предмета культа из церкви?

Во всем этом, несомненно, есть изрядная примесь язычества, но ведь христианство выросло на осколках древнеримского пантеона, и даже наследовало его праздники, переименовав и перекроив на свой лад.

Но вот из врат появляется, наконец, помост с Девой.

– Макарена! – вырывается криками площадь.

– Красивая! Боже, какая красивая! – можно подумать, с прошлого шествия Дева изменилась. Крики, аплодисменты, слезы на глазах. Вообще-то орать при выносе Богоматери не принято, но почитатели Макарены – исключение. Она пользуется абсолютно безграничной народной любовью, и если кому из чужаков это не нравится – путь идут лесом. Помост медленно плывёт, окружённый высоченными канделябрами, знаменами и кадилами, то и дело останавливаясь и опускаясь на землю. Макарена покровительственно возвышается над восторженной толпой. Перед каждым началом движения шеф носильщиков командует: «Ну, вознесёмся вместе с ней!». Помост взмывает ввысь, и процессия движется дальше в совершенной религиозной экзальтации. При этом большинство из искренне молящихся сейчас вокруг людей в обычной жизни совсем не такие уж рьяные католики. Это – только для Девы, только для нее. В Севилье можно услышать: пусть церкви не нравится, что я атеист, моей Деве это совершенно пофигу.

Я согласен с подростками. Она и правда красивая. Я начинаю считать Деву «своей», и в чём-то понимаю окружающих. Не знаю, как там остальные, но наша — определенно лучше.

Esperanza_Macarena
Фотография Мануэль Франциско Альвареса Руиса. Источник: es.wikipedia.org

Насосаться крови Христовой

Глядя на запрудившие ночные улицы толпу, трудно представить, что в XVIII веке празднование Страстной Недели тут почти сошло на нет. В Севилью пришел экономический кризис, принесший с собой сокращение населения. Все указывало на то, что братствам приходит конец.

И тут в страну пришли Бурбоны. Мария Луиза Фенрарда де Бурбон, кровная сестра Изабеллы Второй, перенесла в Севилью свой малый двор. Экономика стала расти, и вместе с ней расцвел город. Старинные братства восстановили былое могущество и даже  появилось множество новых. Именно в этот период впервые пришло осознание, что процессии покаяния привлекают в Севилью приезжих, и на этом можно подзаработать.

Но тут в начале 20 века, во времена Второй Республики, к власти пришли левые, и традиция торжественных процессий сошла на нет (ох уж эти социалистические тенденции!).  Ходить по улицам с религиозными целями стало просто опасно. Дошло до того, что в 1932 году Совет Братств постановил вообще не выходить на улицы. И лишь Братство Звезды, нарушая запрет, совершало скромную процессию в Святой Четверг под злые крики атеистически настроенной толпы.

Чего только не делали господа-атеисты, чтобы досадить членам братств! В помост Девы стреляли. Устраивали драки с участниками процессии. Кричали оскорбительное.

Спас братства, как ни странно, диктатор. В результате кровопролитной гражданской войны к власти пришёл Франциско Франко, человек крайне националистических взглядов и правой же позиции. Он покровительствовал католической церкви, братства при нём развернулись, но об этом не очень любят вспоминать, говорить и писать.

Ну а сегодня Страстная неделя в Севилье имеет титул Празднества Общенационального Туристического Значения (именно так это звучит по-испански). Кроме толстого иллюстрированного ежемесячного журнала, о котором я уже говорил, ей посвящено специальное приложение для айфона, где указаны названия братств, их численность, когда они выходят и сколько их будет на очередном празднике.

Сегодня в Севилье обретается 71 братство, насчитывая несколько сотен тысяч членов. Чтобы все успели пройти торжественным шествием по городу, требуется вся неделя и еще два дня до этого. Каждая процессия, а это несколько тысяч человек, выходит из своей церкви и направляется в кафедральный собор. Это может занять до двенадцати часов. На протяжении всех маршрутов выгорожены места для зрителей. На площадях оборудованы специальные трибуны, где можно приобрести место за несколько сотен евро. Это для тех, кто не любит носить с собой стульчик.

Сегодня – самая главная ночь Святой Недели, Мадругá, ночь на Страстную Пятницу.  Это значит, что процессии устраивают самые уважаемые братства. Они выходят из своих церквей и направляются в кафедральный собор  по очереди, в порядке старшинства: начиная от самого древнего (братства Молчальников, основано в 1340 году) и до самого молоденького (Цыганского, со смешной датой рождения в недавнем 1753).

IMG_4156

На шествие Молчальников мы напоролись случайно, гуляючи. И просто остолбенели от этого впечатляющего действа. Дело в том, что все остальные процессии идут под разудалые оркестровые марши, чуть ли не приплясывая. Заразившись атмосферой этой веселухи, мы были ошарашены, оказавшись на площади, запруженной народом, но хранившей гробовое молчание. Древнейшее братство Молчальников словно выплыло из глубины веков. Даже самые разудалые туристы враз присмирели, глядя на эти суровые фигуры.

Чтобы как-то развеяться, направляемся в бар Эль Гарлочи. Внутреннее убранство бара напоминает церковь, только количество Дев на постаментах и голов Спасителя в терновых венках несколько завышено. Всё в красных розах и бархате. В заведении полно народу. Здесь можно выпить знаменитый коктейль «Кровь Христа». На мой вкус – немного сладковато, но посетители так не думают, и некоторые насосались этой самой крови до положения риз. На стенах весят благодарственные грамоты от муниципалитета и иконы.

IMG_4197

Ну что ж, уже пять утра. Мадруга заканчивается, и мы направляемся домой. Мы идем по городу, который был основан пять тысяч лет назад. Его прородителем считают самого Геракла, сына Зевса и земной женщины. Неудивительно, что здесь все так перемешано: божественное с земным, высокое с вульгарным, площадное с камерным, христианское с языческим, религиозный экстаз с туристическим бизнесом.

И все же во главе угла – искренний порыв и традиции предков. Перед Страстной неделей местные дамы извлекают из шкафов старинные наряды: платье, словно сотканное из кружевной тьмы, туфли на шпильках, черные кружева, накинутые на высокий гребень — мантилью. И на улицы выплескиваются тысячи «хохочущих вдовушек» – истинных южанок, в которых взыграла память предков. Это генетически определено, и невозможно противиться желанию взять в руки веер и своего суженого (тоже, кстати, ряженного, только в костюм) и выйти в город, в люди, в церковь, на площадь. В душе щелкают кастаньеты, жарит солнце и тихо закипает кровь. Весна, дамас и кабальерос, весна. Ну и Страстная неделя как повод выплеснуть страсти.

L1010301

Осеннее отсутствие

Мне сегодня сказали примерно следующее: «ты тридцать девять дней не делал мне хорошо. Я очень по этому поводу беспокоюсь, и спешу тебе еще раз напомнить: как только появится какая оказия, сделай мне, пожалуйста, эту штуку, а то я больше уже не могу».

Мой портативный компьютер, который, конечно, девочка, то есть женского рода, попросил меня сделать ей резервную копию. Ей, компьютеру, нужна в этом деле регулярность. Если давно уже не было, возникает беспокойство, плавно перетекающее в панику.

Я отвлёкся от работы и уехал в далёкий Берлин, где хватаю хороших людей за руки-за ноги и швыряю их об пол. Я швыряю, но и меня, конечно, швыряют. Проживаем с товарищем в съемной квартире в трёх шагах от спортивного зала. Френк умеет готовить кашу, я жарю яичницу. Живём, как два представителя интеллигенции в спиритуалистическом изгнании, питаемся мужским кормом из близлежащего магазина. Осень за окном распушилась красно-жёлтым, бледное с прожилками небо высвечивает рыжие крыши. На улицах все признаки глобального потепления: солнечные пятна на асфальте, посетители в открытых кафе, негры.

Как вернусь, сразу приступлю к выполнению своих непосредственных обязанностей, а пока три тренировки в день и капризная девочка-ноутбук.

Это я к чему всё написал?

Берегите себя. И бэкапьтесь, пожалуйста, регулярно.

В Берлине в конце октября
В Берлине в конце октября

Только плёскается

L1008599-Edit-4-Edit

Её якорь не держал, и порывистый юго-западный ветер медленно, по несколько метров в минуту,  стаскивал небольшую шведскую яхту прямо на нас. Как же её звали? Я не запомнил. Что-то-там-Vita. Мета тоже стояла на якоре, но ниже по ветру. Мы обвесили её кранцами[ref]Толстые амортизирующие подушки, используемые при швартовке[/ref], разложили на палубе отпорные крюки и приготовились к возможному столкновению, но через полчаса стало ясно, что шведку протаскивает-таки мимо. На её палубе были видны развешенные на просушку детские вещи. На борту никого не было.

Они встали на якорь вчера вечером. За ночь направление ветра поменялось, и в таких случаях бывает, что якорь плохо держит, особенно если отдано недостаточно цепи.

Я нашёл в лоции телефон харбор-мастера[ref]Почти то же самое, что капитан порта. В маленьких маринах, как здесь, отвечает почти за всё, от функционирования береговых туалетов (в этом порту они были, как в деревне, системы «сортир»)  до сбора денег с пришвартованных яхт. За якорную стоянку в бухте, теоретически, ответственности не несёт.[/ref], позвонил, рассказал о проблеме. Харбор мастер, худощавый аландец, тут же приехал на алюминиевом моторном корыте в компании с огромным бородачом, похожим на карикатурного рыбака. Мы обсудили обстановку, и они уехали на остров искать хозяев яхты.

Прошло ещё полчаса. За это время бедолагу изрядно стащило вниз по ветру, и она оказалась опасно близко к скалам. Вернулись харбор-мастер с товарищем, которые так никого и не нашли.

— Какие будут идеи? — говорит харбор-мастер — а то я боюсь, что своим катером эту красавицу не удержу. Раздувает, к тому же.

Ветер и правда усилился, свистел в снастях и хлопал полотенцами, сушившимися на леерах.

— Якорь нужно завести запасной — предлагаю — остальные варианты сложнее.

— Ну да, ну да. Только нет у нас его, этого якоря… — отвечает он с искренним сожалением и выжидательно так на меня смотрит.

В общем, одолжил я им свой верп[ref]Малый вспомогательный якорь, обычно хранящийся в кормовом рундуке[/ref] с тридцатью метрами якорного троса, и даже съездил на алюминиевом корыте к соседке-шведке. Закрепил трос у неё на носу, потом мы завезли якорь на ветер, и забросили в воду, помолясь. Смотрим, натянулся трос, значит, якорь вкопался в грунт. Меня привезли обратно, мы выпили с Кошкой по пиву и я стал собирать рыболовные снасти, готовиться к вечернему упражнению под названием «у всех клюёт, а у меня только плёскается».

Наконец через час на борт шведки заявился хозяин, приехал на маленькой шлюпке. Тут же к нему притарахтели эти, на алюминиевом корыте, помогли собрать героический мой якорь, и вот уже везут его, и мне с почтением передают. Говорят много тёплых слов: харбор-мастер на английском, а его товарищ по-шведски что-то такое торжественное гудит. Уехали. Потом на своей шлюпкчонке прибывает спасённый с мешком в руках.

— Мы — говорит он мне человеческим голосом  — на той стороне óстрова на валунах наслаждаемся солнцем, свежими журналами и пивом, вокруг скачут наши дети. Потом возвращаюсь по внезапным делам на лодку, смотрю — а где же, млять, моя лодка? А нет её, млять! Вот тут еще надысь стояла, а уже нет! …

Говорит взволнованно. Нос красный, щёки загорелые. Блондин, конечно. Рассказывает в подробностях про то, как нашёл лодку почти у камней, и как к нему приехал харбор-мастер с рассказом про нас (спасителей) и наш якорь.

— Спасибо! — говорит — я вас в следующий раз обязательно тоже выручу!

И тут же передаёт нам мешок, ну такой, как в супермаркетах, только мятый и худенький, и уезжает назад, к жене, детям и журналам. Мы в мешок глянь — а там две бутылочки тоника и джин хороший. Храни его, шведа этого, святой Кондратий!

Вечером, после рыбалки (у меня только плёскалось) накрыли мы в кокпите скромный стол и угомонились лишь к полпервого ночи. От джина с тоником, если только они качественные, голова, говорят, не очень болит.

 

 


Рядом с раем

Она – шестидесятилетняя ухоженная блондинка, стройная, источающая слабый запах хороших духов. У неё сухие, длинные пальцы без колец. У неё глубокие морщины вокруг глаз и взгляд женщины с прошлым. У неё светлый потёртый полушубок, и тёмные брюки, а ещё сапоги на высоком каблуке.

Он – невысокий пятидесятилетний неформал, понтовые тёмные очки с открывающимися кверху стёклами, седая взлохмаченная шевелюра под широкополой шляпой и такая же седая борода. Он пахнет кислым утренним алкоголем, сигаретами и носками. У него джинсовый костюм и рубашка в клетку, то ли плохо заправленная в джинсы, то ли вообще навыпуск, и поверх чёрная вытертая куртка, и какие-то побрякушки на шее, на цветных грязных шнурках, а ещё  фенечки на широком запястье вместе с древними электронными часами в стальном корпусе. Часы его не интересуют.

Они сидят через ряд от меня на высоте восьми тысяч метров над уровнем моря. Она приглядывает за ним, треплет по голове, что-то говорит на ухо. Он отвечает ей как бы величественно, громким хриплым шёпотом, но в этом шёпоте угадывается нежность. Ещё он подчеркнуто, до аристократической оскомины, вежлив с другими. У него в руках банка пива. Проходите, пожалуйста, сэр, торжественно хрипит он на весь салон с отчётливым немецким акцентом, привстаёт и делает пивной банкой царственный жест. Пропускает на своё место изумлённого пассажира. Усаживается, поворачивается к своей спутнице и снова берёт её за руку.

Потом они долго молчат, наклонив головы друг к другу.
Выше облаков, выше времени. Небеса, в которых растворяется уходящий день, завидуют обоим.