Category: Рассказы

Без гексаграмм

История, допустим, такая.

Девушка, начитавшись в интернете о гадании на Книге Перемен, решает (как это не раз бывало в её жизни) немедленно попробовать. В скудной домашней библиотеке из оккультной литературы обнаруживается лишь англо-русский словарь издательства Москва, 1993 год. Тогда она, подсмыкнув халатик, забирается с ногами в подранное Кузей кресло и открывает случайный разворот.

Слева — страница номер сто шестьдесят четыре, справа — сто шестьдесят пять. День недели сегодня нечётный, значит — правая страница. Отсчитав сверху вниз количество словарных статей, равное своему ментальному возрасту, она приступает к интерпретации.


donkey [‘dɔŋki] n. осёл
donnish [‘dɔniʃ] a. 1) педантичный 2) важный 3) надутый
donor [‘dəunə] n. 1) даритель; жертвователь 2) (мед) донор
do-nothing [‘duː,nʌθiŋ] n. бездельник
don’t [dəunt] разг. = do not
doom [duːm] 1) судьба, рок 2) гибель, смерть

Девушка откладывает словарь и идёт на кухню. Заваривает себе чаю. Кузе насыпает свежего корма. Потом возвращается в кресло. В руках — кружка с изображением ангела и мобильный телефон. В течении следующих десяти минут она, прихлёбывая чай, разрывает отношения со своим женихом. Обрывает разговор первой. Вытирает слёзы.

На следующий год девушка уезжает по обмену в Швецию, неплохо там учится, занимается танцами. Влюбляется в соседку по общежитию, правда, без особой взаимности.

Однажды сентябрьским вечером она приезжает погулять по набережной одна. Подходит к каналу, облокачивается на ограждение, закуривает. В это самое время кот Кузя и божественный Фу Си сидят рядом на облачке. Они не разговаривают, просто смотрят вниз. В глазах их печаль.

Не складывается

Мой воображаемый собеседник Никита Борисович Вайнштейн росту невеликого, но хорош собой, стройный брюнет с тонкими чертами лица. В кресле сидит ровно, с прямой спиной, нога на ногу; расстегнув пиджак, водит орлиным своим носом направо и налево, словно принюхивается. Глаза при этом обыкновенные, карие.

Чем интересуется в жизни, спросите вы? Да особенно ничем. Держит в гараже дорожный велосипед, по выходным хлопочет на кухне, готовит что-нибудь заморское. Паэлью какую-нибудь. Крутит роллы. Потом открывает бутылку случайного вина и ужинает, один или с дамой. На ужин будет эта самая паэлья, эти самые роллы. Комбинация недешёвая, но как-то вразнобой, вы не находите?

С моим воображаемым собеседником Никитой Борисовичем Вайнштейном мы имеем обыкновение каждый второй четверг спорить на какую-нибудь занимательную тему. Вот и в этот раз обсуждали любопытное, сидя в креслах у меня на верхней террасе и потягивая кларет. Вайнштейн, известно, упокоился в кресле, как надломленная в двух местах стрела, и мысль его была направлена ввысь.

— Знаешь, — говорит — а ведь не сходится всё-таки. Не складывается. Вот ты третий год мне талдычишь, что не Бог создал вселенную, а драматическое стечение непредвиденных обстоятельств. А я всё впрок не возьму: а почему?

— Что почему? — не понимаю я.

Он делает изрядный глоток, потом выдерживает такую же паузу. Я жду, привык.

— Почему он её не создал?

— В каком смысле? — окончательно теряюсь я.

— Ну как же, смотри сам. Не создал, говоришь. Но ведь имел все возможности создать, должен был, как ни крути. К этому, можно сказать, всё и шло. А вот не создал. Нелогично же, ты не находишь? Нет, не складывается, не складывается…

Он замолкает в задумчивости. Я тоже пригубливаю вино. Смотрю на птиц, на шпили церквей, на закатные облака. Как тут возразить? Каким аргументом укрепить свой тезис? Складывается же. Или, всё-таки, не складывается?..

Выбор

Когда он немного подрос, мама рассказала ему, что он — последний в помёте, и поэтому она не имеет права менять его судьбу, но зато может показать смерть. Она сказала, что он, наверное, еще ничего не смыслит в смерти, но всё равно должен сам выбрать, хочет её увидеть или нет, потому что завтра их придут разбирать, и времени уже не останется. Он согласился.

Тогда мама рассказала, что он из её самого-самого последнего помёта, что она уже старенькая и плохо видит будущее, но то, что она видит, заставляет её грустить. Она приказала ему закрыть глазки, и он тут же увидел стены кремового кафеля, освещённые тусклой лампой, зеркало, отражающее какую-то одежду, а за ветхой пластиковой занавеской — заполненную водой стылую ванну, и в ней мёртвого человека, худого и очень старого, с белым, перекошенным на одну сторону лицом. Он понял, что дверь в ванную комнату заперта на задвижку, а с другой стороны перед дверью он увидел себя, взрослого, чёрного, с чуть поседевшей — это ведь седина? — мордой. Было странно, что в видении он такой худой и дышит часто и мелко, словно дрожит. Он лежит на пыльном линолеуме перед закрытой дверью в ванную комнату, а дальше по коридору угадывается вход на кухню, и там на полу валяется много разных вещей: тонкий прутик с привязанным бантом, салфетка, пустая чашка для воды, вылизанная насухо миска, а рядом — разодранная грязно-оранжевая сетка-авоська с луковой шелухой. Идёт время, ничего не происходит, только слышно, как за дверью иногда капает в ванну вода. Этот звук сводит его с ума, он силится понять, почему, но уже не может. Наконец капли перестают падать; он закрывает глаза, и после этого не видит уже ничего.

На следующий день в квартире стало шумно. К ним с мамой в комнату зашли чужие люди: две вертлявые девочки школьного возраста, пожилая полная женщина с твёрдым тихим голосом, а при ней — сухой молчаливый старик, пахнущий табаком. Раздались привычные возгласы умиления. Прячась за диванной ножкой, он знал, что за ним ещё не пришли. Девочкам предназначался самый старший из его братьев, а пожилой паре — сестрёнка, красивая, знающая себе цену умница. И тут время словно остановилось. Он вдруг узнал это лицо, эти редкие волосы, эти глаза, так страшно открытые во вчерашнем видении, и кольцо на худой руке, и даже ровную неуверенную улыбку, хотя про улыбку он придумал, наверное, только что.

Братики и сестрички стеснялись, дичились, сидели по углам, а он, словно загипнотизированный, смотрел, замирая от страха, в эти глаза, а потом вдруг, неожиданно для самого себя, вылез из-под  дивана, вышел на середину комнаты и сел прямо перед стариком.

В автобусе было холодно и шумно, неприятно качало, но он сидел за пазухой очень смирно, только прижимался к хозяину всем телом, вдыхал незнакомый табачный запах и тихо мурлыкал.

 

Петенька

В подвале, где мальчишки оборудовали себе штаб, по сырым стенам были развешаны плакаты с певичками и поясной портрет Гойко Митича с голым торсом. В углу, невидимая и ржавая, тяжело покоилась двухпудовая гиря, которую никто, кроме Петеньки, не мог выжать. В тусклом свете голой лампочки, свисавшей с потолка, шла схватка двух стратегов: Петенька играл с Гусём в шахматы. На дощатом ящике, украденном из продуктового магазина, лежала шахматная доска, были расставлены фигуры. Вокруг двух сосредоточенных игроков, расположившихся на шатких табуретках, плотно стояли болельщики. Кто-то курил. Иногда раздавался осторожный шёпот, но в целом было довольно тихо. Слишком тихо для компании тринадцатилетних мальчишек, занимающихся своими делами в секретном штабе.

Гусь выигрывал. Позиция на доске обещала Петеньке линейный мат на следующем ходу.

Кстати, Петенька в детстве был большим добрым увальнем. На полторы головы выше всех нас, и существенно шире. Мог десять раз подтянуться на перекладине и выпить бутылку пива, перекурив между этими увлекательными занятиями. Сочинял стихи о любви. Мечтал стать пожарным. Через несколько лет его укусит девушка.

Но вернёмся к шахматной партии. Среди болельщиков Шанява стоял во втором ряду, и за язык его никто не тянул. Просто он внезапно разглядел надвигающийся мат, и ему даже в голову не пришло, что другие давно его, мат, видят. Внезапное осознание интеллектуального превосходства затмило Шаняве разум.

— Гусь! — взвизгнул он — слепая тетеря, ладьёй ходи!

Наступила абсолютная тишина. Петенька внимательно посмотрел на доску, на Шаняву, на слепую тетерю Гуся, снова на доску, а потом вдруг грохнул по ящику кулачищем. По земляному полу запрыгали разлетевшиеся пешки. Закачалась на шнуре лампочка.

Потом он медленно встал с табуретки, медленно повернулся и медленно удалился в угол. Там он извлёк из сгустившейся тьмы гирю, могучим движением вскинул ее к плечу и подошёл к Шаняве. Мы с Гусём вцепились Петеньке в плечи, но он нас не заметил. Нависая над Шанявой, как голем, с гирей на плече и странным выражением в глазах, он неровно дышал, как будто собирался чихнуть, но никак не мог.

— Знаешь, Шанява — сказал он, помолчав — правильно говорить «глухая тетеря». А тебе, бля,  выдержаннее надо быть. Выдержаннее.

И, плоскостопо шлёпая ножищами, покинул подвал. Ушёл из него вместе с гирей. А на следующий день штаб обнаружил дворник, и повесил на дверь тяжёлый ржавый замок.

Шахматная доска

Безразличие Исиды

Перед глазами только горизонт. Волны не очень высокие, может быть, метра полтора. Восемьсот пятьдесят пять, восемьсот пятьдесят шесть, восемьсот пятьдесят семь, восемьсот пятьдесят восемь. Как же устали руки, но пока еще кролем, еще кролем, ну же, восемьсот пятьдесят девять, всё-таки никакой техники, слишком напрягаюсь, потому и устаю, восемьсот шестьдесят, уф.


Так. Еще сто сорок гребков, но мне надо отдохнуть. Оборачиваюсь, смотрю на берег. Песчаного пляжа не видно, белая полоса дюн, поросших чёрными корабельными соснами, выгнута дугой. Справа и слева на мысах угадываются маяки. Оказывается, волны здесь идут уже не в сторону берега, а под довольно сильным углом. Если судить по ориентиру — уродливому зданию ресторана — меня сильно отнесло влево. Надо это учесть.

Неожиданно, как раз на вдохе, сзади накатывает большая волна и накрывает с головой. У меня перехватывает дыхание. Судорожно кашляю, сморкаюсь, фыркаю, отплёвываюсь и снова захожусь в приступе неконтролируемого кашля. Дайте уже нормально вдохнуть! Из носа течёт, из глаз градом льются слёзы, и тут я понимаю, что замёрз.

Внезапно меня охватывает сильнейший приступ беспричинного, иррационального страха. Ноги кажутся совершенно незащищёнными. Из тёмной глубины исходит непонятная угроза. Я знаю, что внизу всего метров тридцать — Рижский Залив мелок, — но разумное объяснение не помогает. Это же больше моего роста! Я люблю море, люблю плавать, ныряю с аквалангом и обязательно когда-нибудь научусь управлять яхтой, но сейчас мне просто страшно. Что я здесь делаю? Зачем было снова заплывать так далеко одному, никому ничего не сказав, да еще в свежий ветер? Идиот! Романтичный придурок!

Сквозь беззвучные крики паникующего «я», негаданно проступает понимание, что тело, оказывается, продолжает плыть, а какой-то специальный участок мозга — считать гребки. Девятьсот сорок четыре, девятьсот сорок пять. Страх исчезает таке же внезапно, как появился. Я чувствую, как в горле толчками бьётся сердце. И вообще, разве я в первый раз плаваю один в море? Но сегодня у меня есть серьёзное дело: бросаю курить. Кого я еще могу попросить о помощи, как не любимую стихию? План прост: заплыть на тысячу гребков, подумать о том, что уже, наверное, пора завязывать с этой привычкой, которая убивает — и вернуться на берег другим человеком.

Девятьсот восемьдесят один. Я перешёл на плавание брассом — руки устали и замёрзли, предплечья словно онемели. Еще немного. Еще. Еще. Еще. Девятьсот девяносто восемь. Не может быть. Ну…всё. Всё! Всё!!!

Разворачиваюсь на спину и расслабляюсь. Ощущение блаженной истомы разливается по телу, но почти сразу сквозь него проступает холод. Стараюсь не обращать на него внимания. Еще немного. Ну пожалуйста. Смотрите, у меня прошел насморк (я заходил в воду с совершенно недышащим носом), мне хорошо. Хорошо. Только очень холодно. На солнечный диск наползла огромная тёмно-серая туча, и очевидно, что быстро она не пройдёт. Ветер усиливается.

Наконец тело начинает бить крупная дрожь. Пора. Пора обратно. Как же мне хочется бросить курить! Умоляю! На моих дайверских часах, купленных когда-то в Кота-Кинабалу, два часа пятьдесят пять минут. Я вошёл в воду сорок пять минут назад. Или нет? Я уже не уверен во времени. Смотрю на небо, на изгиб побережья, на далёкие дюны и птиц, взлетающих с воды. Как же далеко я заплыл!


Сориентировавшись, направляюсь к берегу. Назад уже не спешу, плыву размеренным брассом, экономлю силы. Гребок, ещё, ещё, ещё. Каждый выдох пахнет прокуренными лёгкими. Смрад пепельниц, мокрых окурков, клубов дыма в ресторанчиках и ночных клубах. Миазмы жжёной бумаги, пропитанной селитрой. Горький трубочный табак. Вон из лёгких! Я вхожу в странное ритмическое состояние, словно бы отстраняясь от происходящего. Совершенно не волнуюсь, что берег приближается очень медленно. Краем сознания отмечаю, что боковое течение усиливается. Что-то касается лодыжки, скользит по внутренней стороне ноги к колену и исчезает. Мне всё равно. Я весь сосредоточен на дыхании, я — само дыхание, и вселенная расширяется и сужается в такт ритмичной работе уставших лёгких, очищая, питая, благословляя мои альвеолы. Ах, как же хорошо вдыхать вкусный, свежий, божественный морской воздух! Я никогда не буду курить! Ещё! Ещё! Ещё!

Дрожь успокоилась, я согрелся, хотя руки и ноги совершенно окоченели. Ноет правое ухо, надутое ветром. Ужасно устали шея и плечи. Снова появляется беспокойство, но я легко с ним справляюсь. Дюны заметно приблизились. Я уже не борюсь с боковым течением, гребу прямо на линию прибоя. Какая разница, где именно выбраться на берег? Потом как-нибудь найду оставленную одежду. Еще гребок, еще.

Я не отдыхаю, лишь периодически сокращаю частоту движений, только бы держаться на поверхности. Кажется, что так проходит целый час. Начинает моросить дождь, и вода становится похожа черное масло, покрытое мелкой рябью. Наконец я оказываюсь в полосе белых бурунов. Это — третья или четвёртая мель, одна из тех, что опоясывают побережье залива. Нащупываю под ногами песчаное дно, волнистое и шершавое, но встать с первого раза не могу — совершенно не держат ноги. Из-за этого чуть не захлёбываюсь, поймав затылком волну. Вода стала очень тёплой, но это уже не имеет значения. К берегу! К берегу!

По прошествии вечности я выползаю на пляж. Поднимаюсь на ноги. Тело весит тонну, и я с трудом справляюсь с желанием упасть на песок и отдохнуть. Ветер оказывается холодным и пронизывающим — куда холоднее воды — а вдоль по кромке прибоя прогуливаются под зонтиками ни о чём не подозревающие люди. Они из другого мира. Я — словно верующий после причастия в толпе грешников. Им не понять. Бессмысленные потребители ежедневных благ. Меня охватывает острое чувство превосходства.

Я замёрз, как Уолтер Герберт на Северном Полюсе. Надо искать оставленную одежду. Заставляю себя переставлять ноги. Сначала еле иду, потом перехожу на быстрый шаг и, наконец, бегу трусцой. Это —странный бег: меня шатает из стороны в сторону, словно пьяного. Парочки с детьми смотрят осуждающе, но мне всё равно. Лишь бы согреться! Лишь бы согреться! Лишь бы согреться!

На следующий день я закурил. Сфокусировав глаза на красном огоньке сигареты, удивлялся, каким вкусным может быть яд, и одновременно размышлял о том, что никогда до этого я не испытывал столь сильного чувства вины из-за, казалось бы, пустяка. Впрочем, пустяка ли? Зачем этот обман? Я предал самого себя. Обманул Море. Перечеркнул его старания. Его чистоту. Его воздух. Втягивая в лёгкие дым, ощущал себя почти трупом. Героиновым наркоманом, которому осталось совсем немного. О завтрашнем дне можно было больше не думать. Снова — падение в пропасть. Стремительное движение вниз. Захватывающее дух отступничество. Еще. Еще. Еще.

Конец истории банален. Я бросил курить через полгода после описываемых событий, а они произошли, по-моему, лет пять назад. А в этом году сдал на капитанские права. Некоторые молитвы, оказывается, не так легко отменить.