Вычеркнуть из словарей

Вменяемые элиты

Элитная обезьяна

Слово «элитный» должно быть вымарано из русского языка. Убрано из словарей (у Даля, кстати, его и так нет). За использование — серьёзный штраф. Пусть, например, кровь сдают, или жертвуют на Амазонку.

Платон, развивая теорию интеллектуальной сегрегации, объяснял возникновение элит природной одарённостью составляющих их людей, хотя этого слова, мне кажется, использовать еще не мог. Древний грек, всё-таки. *Delecta corpora* преторианской гвардии Древнего Рима, отборные воинские подразделения, формировались исключительно из итальянцев. Налогов, точнее, дани, они не платили. Очень похоже.

Вообще-то, *elegare* по-латыни — выбирать, а прямое значение слова «элита» — отборные зёрна, животные: то, что в дальнейшем используется для разведения и селекции. В современном же русском языке «элита» — представитель правящего класса или его процветающий приспешник. В то же время *элитный* (даже, заметим в скобках, не *элитарный*, что не так ужасно режет слух) — имеющий отношение к этим самым персонажам из правящей верхушки, чем бы они не правили.

В результате имеем вот такие примеры:

— «Вчера были в элитном ресторане»
— «Элитная зубрая паста»
— «Элитный клуб»
— «Вменяемые элиты» ©, как мне кажется, принадлежит Виктору Пелевину
— И даже «элитная проститутка»

Последнее требует специального уточнения. Элитность (прости господи) — это её, проститутки, личная психофизиологическая характеристика, или знак принадлежности к обслуживающему персоналу указанного выше класса? Тогда должны быть, по логике, и элитный дворник, и элитный вор.

Я к чему это. Сегодня смотрел телевизор. Немного. Слово и его производные встретились раз десять. В основном в рекламе, конечно. Спасите наши уши.

Ernie Watts

Фотография из Wikipedia
Ernie Watts, фото из Wikipedia

Вот что написано у меня в дневнике. Цитирую близко к тексту. 

В Риге — Эрни Уоттс. Просто не верится.

Он родился в далёком 1945 году. Мой любимый период в джазе — до 1963. То есть — молодой он еще по моим меркам, Эрни. Зато — живой. Живая легенда. Два «Грэмми». Джазовый музыкант. Еще — ритм-и-блюзовый. Кроме того, если кто не знает — актёр кино: сыграл самого себя в «Let’s Spend the Night Together».

Концертный зал «Дзинтари». На сцене — классический джазовый квартет: клавиши, бас, ударные. И чернёный с золотом тенор-саксофон. Эрни Уоттс, дамы и господа.

Он божественно играет. В манере есть что-то от Стэнли Гетца – возможно, та же хрустальная чистота звука. При этом стиль абсолютно свой, не похожий ни на что. То, что музыкант может извлечь из своего инструмента, поражает воображение, поскольку находится за его гранью, в разделе забытых еще с детства волшебных явлений.

Пальцы порхают легко, и становится ясно, что Уоттс на самом деле касается каких-то небесных клавиш . Возникает стойкое ощущение, что звук льётся отдельно от инструмента. Стекает с хрустальных небес потоками — разными: тонкими, широкими, мягкими и звонкими, гармонично сливающимися друг с другом и словно насмехающимися над самим понятием гармонии. Рублёные стаккато сменяются нежнейшим глиссандированием. Музыка то заполняет всё пространство, до отдалённых звезд, то схлопывается в точку на самом кончике мундштука саксофона. Зал замирает, и снова взрывается аплодисментами.

Квартет шикарен. Бас играет в классической сильной манере, мощно, словно на свете не существует звукоснимателей, но, на мой вкус, немного неряшливо, и словно сам по себе. То и дело срывается на откровенную отсебятину, но, словно опомнившись, вновь возвращается в строй. Клавиши, напротив того – продолжение саксофона, его нежнейшая приправа. Перкуссионист свингует так, словно его сердце бьётся, синкопируя собственный рисунок ударов. Рвёт и вновь сшивает ритм. Не перебивает, не доминирует — но, по знаку Уоттса, вдруг взрывается волшебной импровизацией.

Полтора часа чистого джаза.

Один доллар Тувалу

myWPEditImage ImageЭту монету мне подарила кармическая сестрёнка с пожеланием «побывать везде, где только ты захочешь». Тройская унция серебра 999 пробы, отчеканенная на австралийском монетном дворе. Профиль Елизаветы Второй на реверсе. На аверсе — изображение колумбовой Санта Марии. Красивая штучка.

Я не нумизмат, денежная ценность её меня не интересовала, поэтому монета тут же была извлечена из пластикового футляра. Она сразу нагрелась в руках. Я решил: буду возить её с собой, куда бы не поехал. Покажу ей мир. Хотя бы часть. Заодно и сам погляжу.

Пока монета видела (кроме Австралии и Тувалу, своей родины и страны-сюзерена соответственно) только Данию, Англию, Шотландию и обе Ирландии.

Благородный металл не тускнеет даже от морской воды, и до сих пор сохраняет тепло. Иногда (в свете утренней зари) отсвечивает розовым, и очень изредка левитирует. Эмаль уже пообтёрлась, появились царапины. Она прошла свой первый шторм в Ирландском Море.

Я буду иногда рассказывать о её похождениях в историях с отметкой «приключения серебряного доллара».

Дюк и утренняя гимнастика

Поставил с утра «Piano in the ForegroundPiano in the Foreground» Дюка Эллингтона, и осознал, что первую вещь с диска вполне могли крутить в советское время для утренней зарядки. Название тоже соответствующее: «I Can’t Get Started». Решил: раз такие ассоциации, надо тут же размяться. Чего я жду, в самом деле? Пока фашисты нападут?

Достал коврик. Вместо привычного ориентального музыкального сопровождения из колонок струился словно бы марш, лёгкий, танцевальный,  к тому же с воздушным, почти незаметным свингом. В сонном мозгу звучало:

Приготовьтесь к выполнению упражнений утренней гимнастики.
Ноги вместе, спина прямая, плечи немного разверните. На месте шаго-о-о-м — марш! Раз-два! Раз-два! Выше колени, товарищи!
На месте-е-е — стой!
Ноги на ширине плеч, начинаем наклоны вперёд!

Вместо привычной утренней разминки ноги-руки стали выполнять что-то древнее, уходящее в прошлое, бессмысленное, социалистическое и от этого, наверное, вредное. Комната поплыла перед глазами.

Я увидел: вместо дивана и японского чайного столика стоит древний дубовый монстр на рублёных ногах, а на нём, на белой вышитой салфетке — синяя стеклянная сахарница с мельхиоровым ободком.  С потолка свисает рогатая пыльная люстра, и от неё по заклеенной ветхими обоями стене тянется провод к чёрному эбонитовому выключателю. На крашенных коричневым половых досках косые лучи утреннего солнца обнаруживают пыль. За спиной, на комоде — я знаю — утвердился чёрно-белый телевизор «Весна 302». Из него доносится:

…Выпрямиться, выдох, наклон, вдох… Выдох — вдох… Достаточно. Следующее упражнение — опускание на одно колено…

Предметы в комнате больше, чем я ожидаю. Стол мне по подбородок, кресло упокоилось у стены на веки вечные. В воздухе — запах сигарет «Прима», доносящийся из длиннющего, как улица, коридора, по которому я еще вчера ездил на велосипеде. На диване спит дедушка. Я растягиваю мышцы и связки, наклоняюсь ниже. Гибкость в сорок два года не та, что у пятилетнего эгоистичного мальчишки. Раз-два. Раз-два. Суставы чуть похрустывают. Переверну-ка я, пожалуй, пластинку. Сторона «Б» начинается с «Summertime». Пора в настоящее.

Я смотрю на свою High-End вертушку, и с удивлением обнаруживаю, что переизданный в 2012 году винил крутится на — я и забыл, как она выглядит! — радиоле «Ригонда».

Rigonda

О смерти

Плохие вещи умирают долго и скучно, пылятся на чердаках и гниют в подвалах. Хорошие вещи умирают быстро, оставляя щемящее ощущение утраты. Лучшие – старятся долго и благородно, и я еще слишком молод, чтобы знать, как уходят из жизни они.

Мы с Кошкой сидим на террасе, слушаем «Waltz for Debbie» Билла Эванса. Музыка играет из двух, разнесённых на несколько метров, колонок старинного, еще кассетного проигрывателя, куда сигнал подаётся с древнего, 80-гигабайтного айпода, белого, благородной пластмассы и со стальной тяжёлой спинкой. Провод – от старинного же цифрового фотоаппарата (не шучу), с одной стороны – штекер для наушников, с другой – два замшелых коннектора для левого и правого каналов.

Только вино бестолковое. И никак не может закончиться.

Страшный зверь Поссундрий

Страшный зверь ПоссундрийВ детстве мы с тогдашним моим другом Сережей Пацуковым любили странное. Залезать по крышам на территорию глиняного завода и воровать с конвейра кирпичи, чтобы рабочие не заметили. Взрывать кустарно изготовленные бомбочки. Фехтовать самодельными рапирами до первой крови. Или, например, кататься по озеру Кишэзерс на больших льдинах. Как живы остались, до сих пор не понимаю. Верно говорят: господь хранит детей и пьяниц…

С этими льдинами так. Обычно мы ехали на трамвае до остановки Межапаркс, потом шли мимо зоопарка, углублялись по тропинкам в лесок — и через пятнадцать минут оказывались на берегу. Корабельные сосны с интересом смотрели, как два малолетних придурка, одиннадцати и девяти годков отроду, вооружившись палками в два своих роста, подтягивают к берегу огромные бело-голубые с темными прожилками травы неровные ледяные глыбы, отколовшиеся от большого белого поля, простиравшегося до другой стороны озера.

Между берегом и ледяным полем темнела полоса стылой озёрной воды метров в сто шириной: наш импровизированный океан. Отловив приглянувшийся ледяной плот, мы запрыгивали на это утлое сооружение, и плавали вдоль берега, отталкиваясь ото дна скользкими неровными шестами, млея от страха и восторга одновременно. Заплывали на глубину, так, что еле хватало длины наших палок, иногда даже достигали ледяного поля и высаживались на него, слушая с замиранием сердца, как трещит под ногами ненадежная губчатая хрупкая поверхность. Мы были герои. Мы были первопроходцы. Нам всё было по плечу.

Не знаю, что там творилось в голове у Сереги, а я представлял себя то капитаном пиратского фрегата, то отважным полярником, ожидающим самолёт с Большой Земли, а то и индейцем из племени Могикан — в то время в кинотеатрах как раз шел фильм с Гойко Митичем.

В тот день мы вволю наплавались, обсуждая по ходу дела услышанные мной с утра от соседей ужасы о сбежавшем на днях из зоопарка звере. Якобы кто-то там из клетки выбрался, чуть ли не разогнув прутья, и исчез на территории Межапарка. Сторожа ничего не смогли сделать. Что за зверь, из рассказов было непонятно, но, видимо, кто-то из крупных хищников.

Смаковать страшные истории в компании благодарного слушателя — увлекательное занятие. Самому в результате становится очень даже не по себе. В общем, в тот день нам хватило адреналина — тем более что льдина нас в конце концов подвела.

Оказалось, что в её центральной части словно бы открылось окно, в которое я провалился почти по пояс. Рыхлый лед был очень тонким, и мы в срочном порядке завершили вояж, стоя на противоположных концах ледяного плота и отчаянно руля к берегу. Защемило сердце от неожиданного осознания близости опасности — мог же и утонуть, вода холодная и глубины вполне бы хватило. Ухнул бы в льдину, или затянуло под ледяное поле. Могло ведь, разве нет?

В общем, мы спрыгнули в конце концов на песок, и, пока я предавался своему страху и пытался привести себя хоть в какой-то порядок, Серый полез на пригорок в кустики. Я так увлекся выливанием воды из ботинка, пытаясь одновременно согреться, прыгая на другой ноге, что совершенно потерял счет времени.

Вдруг моё внимание привлек какой-то низкий то ли звук, то ли рык. Подняв глаза, я заметил шевеление в кустах — недалеко от того места, где исчез Сергей. Какая-то тень в сотне метров от кромки воды, в лесу. Этакое что-то темное. Я вспомнил про беглеца из зоопарка, и сердце моё упало куда-то в живот.

— Сергееееей! — закричал я, предупреждая друга о возможной опасности.
— Поссунууудрий! — заорал он мне из кустов.
— Чтооо? — не понял я.
— Поссундрий! Поссундрий! — снова донёсся истошный его вопль, и тут я понял, в чем дело. Сережа не только заметил опасность, но и распознал её, определил вид сбежавшего хищника. Название, хоть мне и незнакомое, не предвещало ничего хорошего. Что-то крупное. Не тигр, нет. Типа броненосца или муравьеда, но явно ядовитое. Или, по крайней мере, с длиннющими зубами. Южная Америка. Амазонка. Джунгли.

— К остановке! — заорал я и припустил со всех ног, заметив боковым зрением, что Серый не отстает, бежит где-то сбоку. Мы чуть не столкнулись на тропинке, и, не говоря друг другу ни слова, осилили обычный наш пятнадцатиминутный маршрут минуты, как мне показалось, за три.

Куда? В милицию? Нам поверят? А если он бежал за нами? На остановке трамвая никого, но всё равно тут как-то безопасно.

— Ты его видел? — спросил я, чуть отдышавшись.
— Нет! Блин, надо же было так, а… Еле смылись!
— А как же ты его узнал?
— Кого?
— Поссундрия, кого же еще?
— Какого поссундрия? — Серый уставился на меня, как на приведение — Так это был поссундрий? Кто это такой вообще? Хищник какой-нибудь?
— Ну да. Ты же сам кричал: поссундрий, мол, бежим!

Лицо Серого приняло какое-то странное выражение, как будто он только что узнал, что отныне и навсегда обречен на завтрак есть глину. Смесь недоверия и полного офигения от происходящего. Потом он вылупил глаза и закрыл рукой рот. А через секунду начал смеяться. И смеялся так заразительно, что я, еще не понимая в чем дело, тоже залился каким-то идиотским хохотом. От этого хохота стало тепло, и куда-то делся страх. Так мы простояли, хохоча, как два кретина, довольно долго. Наконец Серый совладал с собой.

— Я тебе кричал — с трудом проговорил он сквозь слёзы — мол, подожди, я поссу, Андрей. А потом увидел, что ты ломанулся, заорал что-то, ну и за тобой тоже сорвался. Вспомнил про зверя твоего. Такой атас был, ты что. Так ты не видел никого?

В общем, мы смеялись, пока не пришел трамвай. И в трамвае. И по дороге от остановки домой. Ничего со мной не стало, даже насморка не случилось. Маме с папой я ничего не рассказывал, зачем.

А через год мы смастерили луки, и я подстрелил голубя. Он забился под крышку полуприкрытого подвала. Ему было очень больно и страшно. Он трепыхался там со стрелой в крыле, а я не мог ему ничем помочь. До него было не достать, и я два дня носил ему еду. На третий голубь куда-то исчез — и я понял, что его, скорее всего, съела кошка. Когда это случилось, я целый день проревел, как девчонка, а потом почему-то вспомнил про зверя Поссундрия, и неожиданно понял, что больше никогда не выстрелю ни в одно животное. Никогда. Клянусь. Никогда.