Category: Записные книжки

Физика, 8 класс

Между утром и вечером раскачивается маятник, туда-сюда.

Серебряный шар на конце, тонкая нить тянется в небо. Шар метра полтора в диаметре, гладкий, так что удержаться можно лишь на самой макушке, хватаясь за натянутую нить. Амплитуда изрядная, иногда в полуденный дождь видно, что маятник качается аккурат от одного конца радуги до другого. В нижней точке скорость огромная, шар рассекает воздух с упругим фырчанием, над ним свистит и звенит нить.

На шаре восседает — волосы вразлёт — мой внутренний начальник отдела планирования времени и жутко, нечеловечески матерится.

Пара слов об этой вашей романтике

L1008353-Edit-2Есть такое пыльное понятие: романтика дальних дорог. Кто не в курсе, так я сейчас объясню.

Вот тебе 17 лет, и ты хочешь в поход. Грезишь, как весь день идёшь с тяжёлым рюкзаком, чавкая неудачно подобранной обувью по лесной мшаре. Как бойко ставишь палатку, и ловко разводишь костёр, с одной спички, на глазах изумлённых девушек. Как темнеет, а дрова уже собраны, и на перекладине висит чёрный котелок, а в нём булькает ароматное варево. Все собрались вокруг костра, разлита по мерным пластиковым стопочкам из резиновой грелки вторая порция водки, а у тебя в руках гитара, и ты поёшь, а друзья подпевают. На лес тихо опускается ночь, в груди что-то такое щемит, а сквозь кроны деревьев проглядывает небо, всё в ярких, каких не бывает в городе, звёздах.

Потом тебе исполняется 40 лет, или даже 50,  и ты с изумлением обрануживаешь, что этот самый зов так и не стих. Оказывается, всю жизнь тебя тянуло из дому, и вот даже сейчас, посреди криков «налейте имениннику!» и хмельных пожеланий тебе хочется распахнуть дверь и сбежать, куда-то долго идти, а потом собраться вокруг костра и хором петь солнышку лесную. Окружающие зова не слышат и громко рассказывают друг другу о построенных дачах, удавшихся карьерах и сложившихся бизнес-отношениях. Они не понимают.

Удивительное это желание у взрослых особей вида Homo Sapiens вызвано теми же генетическими причинами, что помогли нашим далёким предкам переселиться из Африки на заре человечества, а потом обеспечили расселение по всему земному шару. Если же ты, кроме всего прочего, обладаешь одной специфичной мутацией 1, то, скорее всего, являешься прямым потомком персонажа, который на заре времён вёл за собой свою маленькую группу, или большое племя, или семью, или один уходил в неизвестность. Такого, что снимался с насиженного места пешком, или строил утлый плот и уплывал на нём вслед за солнцем, заселяя безлюдные острова Микронезии. Это он проходил узким Панамским перешейком из Северной Америки в Южную. Это он колонизировал бескрайние сибирские просторы.

Говорят, такие люди не годятся в землепашцы. Скотоводы из них так себе. Это — раньше. Теперь из них получаются плохие банковские клерки и отвратительные библиотекари. Они часто уходят: из семей, из своей страны, из окружающей действительности. Бросают работу. Живут на улице. Женятся в пятый раз. Становятся книжными эскапистами. Без особой цели, без логики, без потенциальной выгоды, так и не понятые окружающими. Они теряют друзей и любимых. Просто исчезают, будучи не в силах противиться Зову Дальней Дороги.

Над всей этой картиной хорошо бы нарисовать Господа Бога, сидящего на облачке и с безумным хохотом размахивающего алыми парусами. Но художник из меня слабый, поэтому ограничусь цитатой:

Ай опять Садку теперь да соскучилось,
Ай пошёл Садке ко Ильмень да ко озеру
Ай как он садился на синь горюч камень да об озеро,
Ай как начал играть во гусли да во яровчаты,
Ай как ведь опять играл он с утра до вечера…

Дальше известно. Из озера вылез Царь Водяной, ну и завертело-закрутило купца Садко под воздействием генетических отклонений.

Хорошо бы, конечно, ещё Ричарда Бренсона проверить с его марсианской программой.


 

Примечания:

  1. Речь идёт о гене DRD4, который кодирует дофаминовый рецептор D4. Это очень изменчивый ген. Если ты обладаешь его вариантом (аллелем) под названием 7R, который генетики любят называть «геном авантюризма» — то ты, скорее всего, относишься как раз к людям, о которых идёт речь. Воспитание, окружение и образование тоже влияют на страсть к переменам (и тебе совсем необязательно уходить в закат), но и влияние наследственности огромное, и его полезно понимать. 

Копаясь в лотке, не упусти важное

В России в тот год интересности продавали на каждом втором перекрёстке.  Посмотришь — глаза разбегаются. Прилавок шириной в четыре письменных стола утрамбован стопками книг. Слева эротические драмы и практические наставления. «Страсть Оленьки», «Похотливые и горячие», «Втроём в гостях у кузины». Всё прикрыто прозрачным полиэтиленом. Для приобретения листать не нужно, достаточно обложки. Покупатели на этой стороне лотка в основном мужчины. Бывает, подойдёт бабушка, интеллигентно согбенная, подслеповато склонится над глянцевыми гениталиями, разбирая шрифт. А как разберёт, так и сплюнет, и выскажется девиантно, и побежит прочь, постукивая палочкой.

Посередине, конечно, классика россыпью: Толстой с Диккенсом, Чехов, Фаулз на английском, какие-то неполные собрания сочинений, а ещё пыльная «Библиотека приключений» и прочая народная букинистика. Это богатство плёнкой не затянуто, любопытствующие вьются, задают вопросы, торговля идёт полным ходом.

Еще правее — детективы. Тут без комментариев. Зёрна и плевела. Бисер, меченый в самую мякотку. Хрустальные дворцы иллюзий. Действия разворачиваются на виллах, в далёких странах, под пальмами. Суровые скуластые персонажи в фетровых шляпах любят жён и секретарш, отстреливаются от преследователей, управляя быстрыми автомобилями с открытым верхом, а в промежутках между этими действиями ужинают и выступают в судах. Среди покупателей, как ни странно, в основном молодые девушки. Многие красивы, но да и бог с ними. Я иду к правой стороне лотка.

Там раскидано, рассупонено родное, заскорузлое, тяжёлое слогом и говорящее истину народную, исконную, вековую, нетленную, собранную по крупицам и выложенную на шкворчащую сковороду прямо так, в кожуре. Как же я теперь жалею, что не скупил тогда всё это богатство, не сторговался, не упросил толстого дядьку-продавца уступить оптом! Покупателей тут немного. Две дамы мечтательного вида, сосредоточенный мужчина с портфелем, листающий «Сто народных средств от немощи», снулый студент с, кажется, родной тёткой и я тогдашний  — гордый носитель штыря научного мировоззрения, любитель Борхеса и Пелевина, полагающий, что литературный мой вкус не требует формирования, поскольку получен в результате генетической лотереи, в которую я, конечно, выиграл. Я гляжу на всё это богатство высокомерно, и мне стыдно, что такое вообще печатают. Пять минут назад я не стесняясь разглядывал обнажённые груди и свившиеся в клубок тела на обложках в левой части лотка, а тут готов покраснеть. Конечно, я ничего не покупаю, кроме перевода романа о Перри Мэйсоне в мягкой аляповатой обложке. Трусливо сбегаю, постукивая клюкой. А как бы они смотрелись сейчас на полке! Как бы радовали вечерами! Я помню, там, кажется, были:

«Как приворожить любимого», «Белая магия», «Народные обряды, обычаи и приметы», «Снятие печати безбрачия», «Выселок», «Народные средства для бани», «Чаровница», «Поверья и приметы перед свадьбой», «Как сохранить истинную красоту» (на обложке обнажённые девушки водят хоровод под луной), «Советы Марьи», «Лунный календарь беременности», «Гадание на пятницу», «Велес в твоём сердце», «Ваш огород и календарь Майя», «Христианская мудрость», «Вода и мужская сила», «Не потеряй своё счастье», «Сонник» (десяток разных) и альбом «Елецкие кружева», который тут, конечно, был ни к селу ни к городу.

И вот теперь в моей библиотеке такой полки нет, а всё потому, что я тогда струсил. Сила народной мудрости от меня ускользает. Народ велик. Народ чихать хотел на научный метод познания. Я тоже устал от научного метода, я хочу к корням. Хочу использовать вместо логики так называемую смётку и так называемое чутьё сердцем. Красна рябина рано? К зиме. Не бери чужой носовой платок, с ним чужие слёзы возьмёшь. Первый блин заупокойный. Встретишь первой с утра на улице бабу, а не мужика — к неудачному дню. Не ступай с таким животом через земляные плоды, может случиться выкидыш. Ребёнок третий раз за месяц температурит? Соседка сглазила, блядь банковская. Пойдём-ка лучше, кума, погадаем прямо в избе, а то тут излучение.

Эх, я бы брал с полки книгу за книгой, вглядывался в пожелтевшие страницы, вчитывался в прошлое, гнилое, серое, страшное, в прах и пепел. Представляете — целая полка справочников по обвинению мироздания в собственных неудачах!

И тут мне вспомнилось (третьего, кажется, дня), что в средневековых свитках Бусидо, настольной книге современных романтиков от боевых искусств, кроме правил поведения самурая, касающихся чести, скромности и готовности умереть в бою, можно встретить такое:

Говорят, что если рассечь лицо вдоль, помочиться на него и потоптаться по нему ногами, обутыми в соломенные сандалии, то с него сойдет кожа. Это услышал священник Гёдзаку, когда был в Киото. Такими сведениями следует дорожить.

А теперь о погоде

Начну с полуфразы. Что так сладко трогает увлечённого читателя за митральный клапан в эти гриппозные дни? Конечно же, греки. В «Одиссее» всё время стоит хорошая погода. Смотрите сами:

Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос

Вот что повторяет Гомер, описывая начало почти каждого дня. Это богиня утренней зари такая. С перстами пурпурными она потому, что из-за чистого горизонта появляются перед рассветом расходящиеся  розовые лучи. Солнечный будет денёк. Если же по сценарию положено несчастного Одиссея закинуть на остров, разбив ему предварительно корабль, и требуется буря, то это обязательно будет таким досадным исключением из правил, нарушением заповедей Зевесовых или безрассудством его, Одиссея, спутников. Которые из жадности развязали мешок с ветрами, например. Или слопали боговых быков.

А так хорошая погода всё время. Солнце у них там в Греции и море лазурное. Это я к чему? Очень хочется весны. А то с этим вашим глобальным потеплением замёрзнуть же можно нахрен.

 

Прикладная токсикология

После полуночи многие привычные вещи таинственным образом превращаются в сильнодействующий яд. Социальные сети всякие, странички с котиками, вообще весь интернет. Или «еще один выпуск этого дурацкого сериала — и сразу спать». Еда тоже токсична, особенно полуночная сосиска. Спиртное вообще убивает. И только здоровый сон спасает от окончательного отравления. Вот только бы снова не приснились летающие железнодорожные платформы, закованные в пушистые плачущие наручники.

 

В защиту инфантицида

Она уродлива, и ничего с этим не поделаешь. Не страшна, а именно уродлива. Отклонения явно генетические, наследованные от родителя. Вся такая корявая, несуразная, угловатая. Даже изучив её, насколько это возможно — все эти трещинки, провалы и пропасти — не находишь и намёка на гармонию. Не на чем остановиться взгляду, сердце бьётся ровно, давление сто двадцать на восемьдесят. Зачем я только с ней связался? Зачем забрал её домой? Привлекла яркая одёжка, или она просто первая стояла среди таких же, ярких, размалёванных, безвкусных?

Что мне теперь с ней делать?

Что вообще можно делать с плохой книгой?

L1005417

Есть вариант, например, засунуть в специальный шкаф, поставить на полку, где пылятся такие же убогие, кислые до оскомины, в аляповатых обложках. Протирать с них пыль как можно реже, не подходить без надобности, складировать их там в три ряда, и на вопрос старинного друга, зашедшего на огонёк, мол, что это тут у тебя, в углу, вот это вот, — внутренне покраснеть, и ровным голосом проскрежетать: ай, да всякое говно, выбросить жалко, а вот лучше посмотри вот сюда, вот что я привёз на днях! Папюсъ, прикинь, девятьсот двенадцатого года издания, «Первоначальныя свѣдѣния по оккультизму», или вот «Мифы народов мира», двухтомник, еще советский! А друг (вот гад) в ответ небрежно так: — да брось ты, дай лучше почитать вот эту, где сиськи на обложке и бластер, ну дай, жалко тебе, что ли? А ты, допустим, не любишь давать книги из библиотеки. Хорошие не даешь из жадности, зачитают ведь, не вернут, а то ещё обратят внимание на карандашные пометки, и невесть что подумают, там даже в паре мест хер нарисован вполне в анатомических деталях, а вот такие, с бластером, давать совсем уж невозможно, поскольку признаться в том, что ты такое брал в руки, а тем более читал, невыносимо до боли в тестикулах. И ты говоришь: извини, вот конкретно с этой полки книги не одалживаю. И, словно в приступе душевного сомнабулизма, отдаешь на почитать несчастного Папюса, хотя в нормальных обстоятельствах хрéна бы получил старинный друг, а не конкретно это издание.

Вывод напрашивается очевидный: иметь такой шкаф есть бессмысленность и потенциальное страдание. Остаётся еще возможность складировать уродцев на чердаке, если, конечно, живёшь в частном доме. Потенциальные духовные потомки, неслучившиеся коллекционеры, неродившиеся ещё на белый свет знатоки и эстеты старинной литературы класса «Бэ» оценят и возблагодарят в тихой утренней молитве, если только не сгорит всё это богатство при пожаре, не будет изъедено грибком, источено червём, не рассыпется в прах, не истлеет, брошенное в потенциальном апокалипсисе человеческого безразличия. Вожделеем ли мы такого развития событий? Нет и еще раз нет.

Некоторые духовно одарённые люди практикуют в наше время еще такой вариант: дизайн с претензией на интеллектуальность. Вот, к примеру, кафетерий, и в нём столики, а у столиков ножки из стопок книг. Внутренне чувствуешь, что они, книги, просверлены посередине и насажены на настоящие железные пруты, чувствуешь, но доказать не можешь. Пьёшь свой кофе, а между ног у тебя плачут.

Раньше я отдавал их в библиотеки, прямо с экслибрисами. Что сказать в своё оправдание? В молодости все мы делаем странные вещи. Тогда я искренне полагал, что любое чтение лучше публичного онанизма, духовнее попойки в компании вонючих портовых бомжей, эстетичнее блевотины на фонарном столбе и уж точно нравственнее обучения шестиклассниц основам орального секса.

Теперь я так не считаю. Теперь я выступаю за безжалостный инфантицид. Пример дорийского Лакедемона, славного города на Пелопонесе, даёт нам чёткий план действий. Уродцев, кривых, косых — в обрыв, на вечное забвение. Чтобы не отягощали родителей. Чтобы не оставили потомков. Никаких шкафов, чердаков, подвалов. Пусть имеются в электронных библиотеках, потому что электронные библиотеки — почти мусорные свалки уже, и пребудут таковыми вовеки, аминь, да еще десяток-другой экземпляров пусть томится в спецхранах, как вымирающие звери в зоопарках, только ради истории, только для сохранения памяти о подвиде, только для тех, кто специально ищет, для паталогоанатомов, для учёных, для коллекционеров убогих редкостей, кунсткамерников и охотников-собирателей. В прошлом году мне приснилось, как в чёрной черноте летят белёсые страницы, вырванные из бесчисленных неудачных книг, порхают, подсвеченные снизу красным, и исчезают там, за нижним обрезом картины, где мерцает жар, но я не вижу огня, лишь порхающие страницы, лишь очищающий танец, от которого кружится голова и почему-то холодеет низ живота.

Они размножаются делением, слабые тексты. Человек, купивший и прочитавший Донцову, навсегда останется человеком, купившим и прочитавшим Донцову. Как серийный убийца, он снова прокрадётся в книжный магазин под покровом церебрального сумрака, снова приблизится к заветной полке, и, ухватив чью-то уродливую размалёванную дочь, потащит её, вяло сопротивляющуюся от предвкушения, через кассу и стылый автобус к себе домой, в прокуренный будуар, чтобы, глотая страницу за страницей — чем же дело-то кончится, а? — получить наконец своё извращённое удовлетворение.

Когда-то давно, во времена титанов и атлантов, жили на Земле люди с открытым сердцем и беспощадным вкусом. Они не ведали страха, они переводили «Волхвов» и писали критические статьи, из которых можно было понять, что бы еще почитать этой долгой осенней порой. Они были безжалостны и нежны, и плохие книги умирали своей смертью, а хорошие обретали второе дыхание. Так было тогда, в конце золотого века русской литературной критики, и так будет снова. Но пока, в конце безвременья, ответственность за чистоту крови лежит на нас, читателях. Дарвин, чёрт возьми, был прав: Естественный Отбор — великая движущая и очищающая сила. Именно благодаря отбору, возможно, талантливые писатели не будут скатываться в пропасть безвкусицы. Возьмите хотя бы Пелевина. Пусть «Чапаев и пустота» сияет на полке рядом с Эко (если вы объединяете постмодернистов), а «Любовь к трём Цукербринам» горит в аду. Татьяна Толстая учит нас, бестолковых, что о писателе судят по его лучшим произведениям, и она (чёрт возьми) права. Но ведь и писатель должен судить о себе так же, чтобы, смотрясь по утрам в зеркало, не увидеть, как собственный взгляд умирает раньше натянутой улыбки.

В старину стирали пергамент, соскрёбывали слова, чтобы заменить их новыми.

в сундуке епископа отто кучу листов что были поди из канцелярии императора и их соскреб почти совсем кроме только слов что не <соскреблись> гт соскребались

кроме слов что не смог соскрести сейчас имею.много пергамента чтоб написать

все что угодно то есть писать мою Хронику но не могу написать латынью

Так начинается «Буадолино», и главный герой, мальчик, будущий приёмный сын Фридриха Барбароссы, становится на наших глазах еще и великим писателем, творцом историй и потрясателем человеческих душ. Именно так действует Естественный Литературный Отбор, частью которого являемся мы с вами. Плохие тексты умирают, уступая место хорошим, прекрасным, гениальным. Так пусть же не дрогнет рука, держащая уродца над пропастью.

Это Спарта!

Попутчик

Подвезли вот. Может, кто знает, что за птица? Перья с зеленоватым отливом, и лапы-крюки, на ветках сидеть удобно, на асфальте — нет. Втрое крупнее воробья. Любопытный. Смелый.

IMG_1908