Физика, 8 класс

Между утром и вечером раскачивается маятник, туда-сюда.

Серебряный шар на конце, тонкая нить тянется в небо. Шар метра полтора в диаметре, гладкий, так что удержаться можно лишь на самой макушке, хватаясь за натянутую нить. Амплитуда изрядная, иногда в полуденный дождь видно, что маятник качается аккурат от одного конца радуги до другого. В нижней точке скорость огромная, шар рассекает воздух с упругим фырчанием, над ним свистит и звенит нить.

На шаре восседает — волосы вразлёт — мой внутренний начальник отдела планирования времени и жутко, нечеловечески матерится.

Пара слов об этой вашей романтике

L1008353-Edit-2Есть такое пыльное понятие: романтика дальних дорог. Кто не в курсе, так я сейчас объясню.

Вот тебе 17 лет, и ты хочешь в поход. Грезишь, как весь день идёшь с тяжёлым рюкзаком, чавкая неудачно подобранной обувью по лесной мшаре. Как бойко ставишь палатку, и ловко разводишь костёр, с одной спички, на глазах изумлённых девушек. Как темнеет, а дрова уже собраны, и на перекладине висит чёрный котелок, а в нём булькает ароматное варево. Все собрались вокруг костра, разлита по мерным пластиковым стопочкам из резиновой грелки вторая порция водки, а у тебя в руках гитара, и ты поёшь, а друзья подпевают. На лес тихо опускается ночь, в груди что-то такое щемит, а сквозь кроны деревьев проглядывает небо, всё в ярких, каких не бывает в городе, звёздах.

Потом тебе исполняется 40 лет, или даже 50,  и ты с изумлением обрануживаешь, что этот самый зов так и не стих. Оказывается, всю жизнь тебя тянуло из дому, и вот даже сейчас, посреди криков «налейте имениннику!» и хмельных пожеланий тебе хочется распахнуть дверь и сбежать, куда-то долго идти, а потом собраться вокруг костра и хором петь солнышку лесную. Окружающие зова не слышат и громко рассказывают друг другу о построенных дачах, удавшихся карьерах и сложившихся бизнес-отношениях. Они не понимают.

Удивительное это желание у взрослых особей вида Homo Sapiens вызвано теми же генетическими причинами, что помогли нашим далёким предкам переселиться из Африки на заре человечества, а потом обеспечили расселение по всему земному шару. Если же ты, кроме всего прочего, обладаешь одной специфичной мутацией[ref]Речь идёт о гене DRD4, который кодирует дофаминовый рецептор D4. Это очень изменчивый ген. Если ты обладаешь его вариантом (аллелем) под названием 7R, который генетики любят называть «геном авантюризма» — то ты, скорее всего, относишься как раз к людям, о которых идёт речь. Воспитание, окружение и образование тоже влияют на страсть к переменам (и тебе совсем необязательно уходить в закат), но и влияние наследственности огромное, и его полезно понимать. [/ref], то, скорее всего, являешься прямым потомком персонажа, который на заре времён вёл за собой свою маленькую группу, или большое племя, или семью, или один уходил в неизвестность. Такого, что снимался с насиженного места пешком, или строил утлый плот и уплывал на нём вслед за солнцем, заселяя безлюдные острова Микронезии. Это он проходил узким Панамским перешейком из Северной Америки в Южную. Это он колонизировал бескрайние сибирские просторы.

Говорят, такие люди не годятся в землепашцы. Скотоводы из них так себе. Это — раньше. Теперь из них получаются плохие банковские клерки и отвратительные библиотекари. Они часто уходят: из семей, из своей страны, из окружающей действительности. Бросают работу. Живут на улице. Женятся в пятый раз. Становятся книжными эскапистами. Без особой цели, без логики, без потенциальной выгоды, так и не понятые окружающими. Они теряют друзей и любимых. Просто исчезают, будучи не в силах противиться Зову Дальней Дороги.

Над всей этой картиной хорошо бы нарисовать Господа Бога, сидящего на облачке и с безумным хохотом размахивающего алыми парусами. Но художник из меня слабый, поэтому ограничусь цитатой:

Ай опять Садку теперь да соскучилось,
Ай пошёл Садке ко Ильмень да ко озеру
Ай как он садился на синь горюч камень да об озеро,
Ай как начал играть во гусли да во яровчаты,
Ай как ведь опять играл он с утра до вечера…

Дальше известно. Из озера вылез Царь Водяной, ну и завертело-закрутило купца Садко под воздействием генетических отклонений.

Хорошо бы, конечно, ещё Ричарда Бренсона проверить с его марсианской программой.


 

Копаясь в лотке, не упусти важное

В России в тот год интересности продавали на каждом втором перекрёстке.  Посмотришь — глаза разбегаются. Прилавок шириной в четыре письменных стола утрамбован стопками книг. Слева эротические драмы и практические наставления. «Страсть Оленьки», «Похотливые и горячие», «Втроём в гостях у кузины». Всё прикрыто прозрачным полиэтиленом. Для приобретения листать не нужно, достаточно обложки. Покупатели на этой стороне лотка в основном мужчины. Бывает, подойдёт бабушка, интеллигентно согбенная, подслеповато склонится над глянцевыми гениталиями, разбирая шрифт. А как разберёт, так и сплюнет, и выскажется девиантно, и побежит прочь, постукивая палочкой.

Посередине, конечно, классика россыпью: Толстой с Диккенсом, Чехов, Фаулз на английском, какие-то неполные собрания сочинений, а ещё пыльная «Библиотека приключений» и прочая народная букинистика. Это богатство плёнкой не затянуто, любопытствующие вьются, задают вопросы, торговля идёт полным ходом.

Еще правее — детективы. Тут без комментариев. Зёрна и плевела. Бисер, меченый в самую мякотку. Хрустальные дворцы иллюзий. Действия разворачиваются на виллах, в далёких странах, под пальмами. Суровые скуластые персонажи в фетровых шляпах любят жён и секретарш, отстреливаются от преследователей, управляя быстрыми автомобилями с открытым верхом, а в промежутках между этими действиями ужинают и выступают в судах. Среди покупателей, как ни странно, в основном молодые девушки. Многие красивы, но да и бог с ними. Я иду к правой стороне лотка.

Там раскидано, рассупонено родное, заскорузлое, тяжёлое слогом и говорящее истину народную, исконную, вековую, нетленную, собранную по крупицам и выложенную на шкворчащую сковороду прямо так, в кожуре. Как же я теперь жалею, что не скупил тогда всё это богатство, не сторговался, не упросил толстого дядьку-продавца уступить оптом! Покупателей тут немного. Две дамы мечтательного вида, сосредоточенный мужчина с портфелем, листающий «Сто народных средств от немощи», снулый студент с, кажется, родной тёткой и я тогдашний  — гордый носитель штыря научного мировоззрения, любитель Борхеса и Пелевина, полагающий, что литературный мой вкус не требует формирования, поскольку получен в результате генетической лотереи, в которую я, конечно, выиграл. Я гляжу на всё это богатство высокомерно, и мне стыдно, что такое вообще печатают. Пять минут назад я не стесняясь разглядывал обнажённые груди и свившиеся в клубок тела на обложках в левой части лотка, а тут готов покраснеть. Конечно, я ничего не покупаю, кроме перевода романа о Перри Мэйсоне в мягкой аляповатой обложке. Трусливо сбегаю, постукивая клюкой. А как бы они смотрелись сейчас на полке! Как бы радовали вечерами! Я помню, там, кажется, были:

«Как приворожить любимого», «Белая магия», «Народные обряды, обычаи и приметы», «Снятие печати безбрачия», «Выселок», «Народные средства для бани», «Чаровница», «Поверья и приметы перед свадьбой», «Как сохранить истинную красоту» (на обложке обнажённые девушки водят хоровод под луной), «Советы Марьи», «Лунный календарь беременности», «Гадание на пятницу», «Велес в твоём сердце», «Ваш огород и календарь Майя», «Христианская мудрость», «Вода и мужская сила», «Не потеряй своё счастье», «Сонник» (десяток разных) и альбом «Елецкие кружева», который тут, конечно, был ни к селу ни к городу.

И вот теперь в моей библиотеке такой полки нет, а всё потому, что я тогда струсил. Сила народной мудрости от меня ускользает. Народ велик. Народ чихать хотел на научный метод познания. Я тоже устал от научного метода, я хочу к корням. Хочу использовать вместо логики так называемую смётку и так называемое чутьё сердцем. Красна рябина рано? К зиме. Не бери чужой носовой платок, с ним чужие слёзы возьмёшь. Первый блин заупокойный. Встретишь первой с утра на улице бабу, а не мужика — к неудачному дню. Не ступай с таким животом через земляные плоды, может случиться выкидыш. Ребёнок третий раз за месяц температурит? Соседка сглазила, блядь банковская. Пойдём-ка лучше, кума, погадаем прямо в избе, а то тут излучение.

Эх, я бы брал с полки книгу за книгой, вглядывался в пожелтевшие страницы, вчитывался в прошлое, гнилое, серое, страшное, в прах и пепел. Представляете — целая полка справочников по обвинению мироздания в собственных неудачах!

И тут мне вспомнилось (третьего, кажется, дня), что в средневековых свитках Бусидо, настольной книге современных романтиков от боевых искусств, кроме правил поведения самурая, касающихся чести, скромности и готовности умереть в бою, можно встретить такое:

Говорят, что если рассечь лицо вдоль, помочиться на него и потоптаться по нему ногами, обутыми в соломенные сандалии, то с него сойдет кожа. Это услышал священник Гёдзаку, когда был в Киото. Такими сведениями следует дорожить.

А теперь о погоде

Начну с полуфразы. Что так сладко трогает увлечённого читателя за митральный клапан в эти гриппозные дни? Конечно же, греки. В «Одиссее» всё время стоит хорошая погода. Смотрите сами:

Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос

Вот что повторяет Гомер, описывая начало почти каждого дня. Это богиня утренней зари такая. С перстами пурпурными она потому, что из-за чистого горизонта появляются перед рассветом расходящиеся  розовые лучи. Солнечный будет денёк. Если же по сценарию положено несчастного Одиссея закинуть на остров, разбив ему предварительно корабль, и требуется буря, то это обязательно будет таким досадным исключением из правил, нарушением заповедей Зевесовых или безрассудством его, Одиссея, спутников. Которые из жадности развязали мешок с ветрами, например. Или слопали боговых быков.

А так хорошая погода всё время. Солнце у них там в Греции и море лазурное. Это я к чему? Очень хочется весны. А то с этим вашим глобальным потеплением замёрзнуть же можно нахрен.

 

Прикладная токсикология

После полуночи многие привычные вещи таинственным образом превращаются в сильнодействующий яд. Социальные сети всякие, странички с котиками, вообще весь интернет. Или «еще один выпуск этого дурацкого сериала — и сразу спать». Еда тоже токсична, особенно полуночная сосиска. Спиртное вообще убивает. И только здоровый сон спасает от окончательного отравления. Вот только бы снова не приснились летающие железнодорожные платформы, закованные в пушистые плачущие наручники.

 

В защиту инфантицида

Она уродлива, и ничего с этим не поделаешь. Не страшна, а именно уродлива. Отклонения явно генетические, наследованные от родителя. Вся такая корявая, несуразная, угловатая. Даже изучив её, насколько это возможно — все эти трещинки, провалы и пропасти — не находишь и намёка на гармонию. Не на чем остановиться взгляду, сердце бьётся ровно, давление сто двадцать на восемьдесят. Зачем я только с ней связался? Зачем забрал её домой? Привлекла яркая одёжка, или она просто первая стояла среди таких же, ярких, размалёванных, безвкусных?

Что мне теперь с ней делать?

Что вообще можно делать с плохой книгой?

L1005417

Есть вариант, например, засунуть в специальный шкаф, поставить на полку, где пылятся такие же убогие, кислые до оскомины, в аляповатых обложках. Протирать с них пыль как можно реже, не подходить без надобности, складировать их там в три ряда, и на вопрос старинного друга, зашедшего на огонёк, мол, что это тут у тебя, в углу, вот это вот, — внутренне покраснеть, и ровным голосом проскрежетать: ай, да всякое говно, выбросить жалко, а вот лучше посмотри вот сюда, вот что я привёз на днях! Папюсъ, прикинь, девятьсот двенадцатого года издания, «Первоначальныя свѣдѣния по оккультизму», или вот «Мифы народов мира», двухтомник, еще советский! А друг (вот гад) в ответ небрежно так: — да брось ты, дай лучше почитать вот эту, где сиськи на обложке и бластер, ну дай, жалко тебе, что ли? А ты, допустим, не любишь давать книги из библиотеки. Хорошие не даешь из жадности, зачитают ведь, не вернут, а то ещё обратят внимание на карандашные пометки, и невесть что подумают, там даже в паре мест хер нарисован вполне в анатомических деталях, а вот такие, с бластером, давать совсем уж невозможно, поскольку признаться в том, что ты такое брал в руки, а тем более читал, невыносимо до боли в тестикулах. И ты говоришь: извини, вот конкретно с этой полки книги не одалживаю. И, словно в приступе душевного сомнабулизма, отдаешь на почитать несчастного Папюса, хотя в нормальных обстоятельствах хрéна бы получил старинный друг, а не конкретно это издание.

Вывод напрашивается очевидный: иметь такой шкаф есть бессмысленность и потенциальное страдание. Остаётся еще возможность складировать уродцев на чердаке, если, конечно, живёшь в частном доме. Потенциальные духовные потомки, неслучившиеся коллекционеры, неродившиеся ещё на белый свет знатоки и эстеты старинной литературы класса «Бэ» оценят и возблагодарят в тихой утренней молитве, если только не сгорит всё это богатство при пожаре, не будет изъедено грибком, источено червём, не рассыпется в прах, не истлеет, брошенное в потенциальном апокалипсисе человеческого безразличия. Вожделеем ли мы такого развития событий? Нет и еще раз нет.

Некоторые духовно одарённые люди практикуют в наше время еще такой вариант: дизайн с претензией на интеллектуальность. Вот, к примеру, кафетерий, и в нём столики, а у столиков ножки из стопок книг. Внутренне чувствуешь, что они, книги, просверлены посередине и насажены на настоящие железные пруты, чувствуешь, но доказать не можешь. Пьёшь свой кофе, а между ног у тебя плачут.

Раньше я отдавал их в библиотеки, прямо с экслибрисами. Что сказать в своё оправдание? В молодости все мы делаем странные вещи. Тогда я искренне полагал, что любое чтение лучше публичного онанизма, духовнее попойки в компании вонючих портовых бомжей, эстетичнее блевотины на фонарном столбе и уж точно нравственнее обучения шестиклассниц основам орального секса.

Теперь я так не считаю. Теперь я выступаю за безжалостный инфантицид. Пример дорийского Лакедемона, славного города на Пелопонесе, даёт нам чёткий план действий. Уродцев, кривых, косых — в обрыв, на вечное забвение. Чтобы не отягощали родителей. Чтобы не оставили потомков. Никаких шкафов, чердаков, подвалов. Пусть имеются в электронных библиотеках, потому что электронные библиотеки — почти мусорные свалки уже, и пребудут таковыми вовеки, аминь, да еще десяток-другой экземпляров пусть томится в спецхранах, как вымирающие звери в зоопарках, только ради истории, только для сохранения памяти о подвиде, только для тех, кто специально ищет, для паталогоанатомов, для учёных, для коллекционеров убогих редкостей, кунсткамерников и охотников-собирателей. В прошлом году мне приснилось, как в чёрной черноте летят белёсые страницы, вырванные из бесчисленных неудачных книг, порхают, подсвеченные снизу красным, и исчезают там, за нижним обрезом картины, где мерцает жар, но я не вижу огня, лишь порхающие страницы, лишь очищающий танец, от которого кружится голова и почему-то холодеет низ живота.

Они размножаются делением, слабые тексты. Человек, купивший и прочитавший Донцову, навсегда останется человеком, купившим и прочитавшим Донцову. Как серийный убийца, он снова прокрадётся в книжный магазин под покровом церебрального сумрака, снова приблизится к заветной полке, и, ухватив чью-то уродливую размалёванную дочь, потащит её, вяло сопротивляющуюся от предвкушения, через кассу и стылый автобус к себе домой, в прокуренный будуар, чтобы, глотая страницу за страницей — чем же дело-то кончится, а? — получить наконец своё извращённое удовлетворение.

Когда-то давно, во времена титанов и атлантов, жили на Земле люди с открытым сердцем и беспощадным вкусом. Они не ведали страха, они переводили «Волхвов» и писали критические статьи, из которых можно было понять, что бы еще почитать этой долгой осенней порой. Они были безжалостны и нежны, и плохие книги умирали своей смертью, а хорошие обретали второе дыхание. Так было тогда, в конце золотого века русской литературной критики, и так будет снова. Но пока, в конце безвременья, ответственность за чистоту крови лежит на нас, читателях. Дарвин, чёрт возьми, был прав: Естественный Отбор — великая движущая и очищающая сила. Именно благодаря отбору, возможно, талантливые писатели не будут скатываться в пропасть безвкусицы. Возьмите хотя бы Пелевина. Пусть «Чапаев и пустота» сияет на полке рядом с Эко (если вы объединяете постмодернистов), а «Любовь к трём Цукербринам» горит в аду. Татьяна Толстая учит нас, бестолковых, что о писателе судят по его лучшим произведениям, и она (чёрт возьми) права. Но ведь и писатель должен судить о себе так же, чтобы, смотрясь по утрам в зеркало, не увидеть, как собственный взгляд умирает раньше натянутой улыбки.

В старину стирали пергамент, соскрёбывали слова, чтобы заменить их новыми.

в сундуке епископа отто кучу листов что были поди из канцелярии императора и их соскреб почти совсем кроме только слов что не <соскреблись> гт соскребались

кроме слов что не смог соскрести сейчас имею.много пергамента чтоб написать

все что угодно то есть писать мою Хронику но не могу написать латынью

Так начинается «Буадолино», и главный герой, мальчик, будущий приёмный сын Фридриха Барбароссы, становится на наших глазах еще и великим писателем, творцом историй и потрясателем человеческих душ. Именно так действует Естественный Литературный Отбор, частью которого являемся мы с вами. Плохие тексты умирают, уступая место хорошим, прекрасным, гениальным. Так пусть же не дрогнет рука, держащая уродца над пропастью.

Это Спарта!

Попутчик

Подвезли вот. Может, кто знает, что за птица? Перья с зеленоватым отливом, и лапы-крюки, на ветках сидеть удобно, на асфальте — нет. Втрое крупнее воробья. Любопытный. Смелый.

IMG_1908

Nestle down

В объятьях полковникаЛюди говорят: не спи на закате. От этого, будто бы, голова болит и случаются расстройства психики.

Для тех, кто не совсем в курсе, расскажу, что такое закат. Представьте: солнце исчезает где-то за шестиэтажками, за городскими кварталами, падает прямо в море. Что тут важно? Оно оказывается за горизонтом не для того, чтобы вот так сразу светить антиподам, а для радости товарищей, живущих чуть западнее. Как бы передаёт эстафету дальше. Вечерними лучами расцветит их и без того спорную европейскую культуру, согреет холодные сердца усталых бюргеров и джентльменов, вызовет совместную дрожь влюблённых парочек за столиками на центральной площади Динана. Солнце — неспешно падающий в вечность источник бессмысленной романтики. Чтобы принадлежать человечеству, говорила одна знакомая на заре моей юности, нужно всё время двигаться.

А я, представьте, всё проспал. После рабочего дня — а работа у меня нервная — прилёг буквально на десять минут. Тут же нарисовался кот: устроился под боком, будто он тут не при чём, аккуратно обнял за шею лапой. Кот у меня человек не слова, но дела, специалист, каких поискать, по званию — полковник. В общем, проснулся я через три часа. Ни солнца на небосклоне (мне видно из окна, тут ошибки быть не может), ни ощущения реальности. Один кот примерно в той же позе. На морде — выражение бесконечного счастья. Передатчик, видимо, уже спрятан. Такие дела.

Конечно, тренировку я тоже проспал. И выполнение домашнего задания по одному важному для меня предмету. И спор по другому, неважному. Пришлось перенести запланированную реорганизацию домашней библиотеки в разделе «английская литература 19 века». Отменить самомассаж мочек ушей. Сократить чайную церемонию. Руки вымыть менее тщательно, как бы мимоходом, без всей этой вашей старательности, без задора, без огонька. Да, кстати, дрова для камина тоже остались нетронутыми. Согреюсь, как придёт жена. В результате вечер изменил свою форму, а заодно и существенную часть содержания. Да что там вечер! Сама жизнь моя изменилась, её толк, её ритм, её цвет. Где-то в животе хрупкое нéчто упало с хрустальным звоном и покатилось, но почему-то не вниз, а вверх, под сердце, и обернулось там пустым пространством, эхом без звука, кругами на воде от камня, которого не было и не могло быть в этой Вселенной.

А про голову, оказалось, всё врут. Не болит, и с психикой пока порядок. Только в уголках глаз, почти вне поля видимости, полупрозрачные пятнышки и чёрточки приплыли друг к другу и образовали маленьких чертенят, ну как дети рисуют человечков: круглая точка-голова, ножки-ручки — палочки. Они, чертенята, сидят пока тихо, не пляшут, и даже угадываются с трудом, особенно если не скашивать специально в сторону глазá.

Но, для объективной оценки происходящего, этот акт творения я полностью проигнорировать не могу.

 

Ешь ананасы, рябчиков жуй

Screen Shot 2014-08-30 at 12.24.52 1

Капиталист в тебе притаился, Егоров, маленький такой, пузатый, в цилиндре и полосатых штанах.
Ирена Полторак

Все помнят эту цитату из Маркса:

Капитал боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживлённым, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы.

В современном мире, где границы между государствами стёрты международными корпорациями, новостными изданиями онлайн и интернет-магазинами, это правило давно не действует. Впрочем, мы можем с пользой позаимствовать его последнюю часть, переформулировав её так: лишь занятие, напрямую ведущее на виселицу, может предложить 300 процентов прибыли. Хотите таких показателей — торгуйте рабами или наркотиками.

Для остальных видов бизнес-деятельности 10 процентов прибыли — уже замечательный результат. Давно закончилось время купцов, купчин, купчишек. Современный бизнес, в том числе малый — это не просто лавка. Крошечная компьютерная фирмочка, в которой работает ваш знакомый — это и торговый прилавок, и научная лаборатория, и компания отважных инвесторов, и центр маркетинговых исследований,  и финансово-аналитическая группа. Это ежедневное решение сложных задач, принятие непростых решений и полная ответственность за собственные действия. Нужно постоянно учиться, совершенствоваться, быть лучше, качественнее, дешевле конкурентов, наконец. Наказание за несколько ошибок подряд — потеря всего. Награда — 10 процентов. Вперёд, умники-комментаторы, доморощенные эксперты по финансам, завистники, любители поговорить о справедливости. Кто из вас готов вложить всё, рискнуть?

Представление о том, что можно, как в старое время, просто взять денег и открыть лавку, базируется на тотальной бизнес-безграмотности людей, которую поддерживают жёлтые газетёнки и популистская (то есть бóльшая) часть блогосферы. Именно поэтому, я считаю, так много неудачных попыток открыть собственное дело. От нежелания понять, что современный бизнесмен — это не «умеющий давать взятки денежный мешок без принципов» (цитата!), а разносторонне образованный специалист в своей сфере, и наука построения бизнеса потому и называется наукой, что делают её учёные. Бизнесмен — учёный-практик, и пока у вас не возникнет совершенно чёткого понимания на эту тему, дело вам открывать рано. Просадите свою квартиру или папины деньги.

Хотите свой бизнес — станьте отменным специалистом в той области, в которой собираетесь действовать. Невозможно открыть строительную фирму, если вы ничего не понимаете в строительстве. Кроме того, готовьтесь серьёзно и долго изучать социологию, риторику, прикладную психологию, экономику, финансы, бухгалтерский учёт, юриспруденцию, родной язык, в конце концов. Научитесь гнать на все четыре стороны представителей лженауки, многочисленных всезнаек, консультантов, недоучившихся коучей и НЛП-стов. Научитесь платить за настоящее знание настоящую цену, и осознайте, что для изучения чего бы то ни было требуется искреннее усилие в течении продолжительного времени.  Научитесь ни от кого ничего не ждать, не обвинять государство и конкурентов в собственных ошибках, не жаловаться на неудачное время и дурную страну. Осознайте, что связи и знакомства стоят мало, почти ничего, а голые идеи — и того меньше. Научитесь ценить действие. Научитесь принимать ответственность за каждый свой шаг. Добейтесь доверия людей и познайте высокое и сложное искусство доверять людям. Научитесь рисковать, и контролировать риски, и ждать, и быть быстрым, и меняться, и учиться каждый день. И тогда у вас получится. Если повезёт, конечно.

И в следующий раз, зайдя в маленький магазинчик возле дома, в пекарню, в торговый центр, в зубоврачебный кабинет, подумайте с благодарностью о тех людях, которые их для вас создали. С благодарностью, или, по крайней мере, без классовой ненависти. Они этого заслужили.

Чиркаем в книжках

Опять народ за старое: стоит только об этом упомянуть, сразу раздаётся плач: зачем да почему я рисую (пишу, чиркаю, мараю) в книгах. Заметки на полях, значки какие-то, подчёркивания и даже, прости господи, перечёркнутые крест-накрест параграфы. Вандализм чистейшей воды. Варварство и неуважительное отношение к Великому Источнику Знаний. Вот, например, страница из прочитанной мною книжки:

Исчирканная страница

 

Полноте, я уже писал об этом, но, видимо, придётся снова. Во-первых, это совершенно не моё изобретение. Позволю себе процитировать Мортимера Адлера:

Из-за собственных подчёркиваний и заметок вы, вероятно, неохотно будете одалживать свои книги окружающим. Эти «заметки на полях» станут частью вашей интеллектуальной автобиографии, и, скорее всего, вам не захочется делиться ими ни с кем, кроме близких друзей. Но у меня, например, редко возникает желание так много рассказывать о себе даже друзьям. Тем не менее делать заметки при чтении очень важно, и вас не должны отпугивать возможные социальные последствия.

Это из его замечательной монографии «Как читать книги». Хотя в ней рассказывается, в основном, о чтении научной литературы, художественная книжка — тоже замечательный блокнот для записей. Вот, к примеру, разворот экземпляра «Анны Карениной», принадлежавшего Владимиру Набокову:

Анна Каренина

Очевидно, что записи на книжной странице — не самоцель,  а инструмент для размышления, изучения и анализа. Мне возражают, что для этих же целей можно использовать блокнот, но я с таким мнением не согласен.  Записи, сделанные в самой книге в процессе её чтения и осмысления становятся не просто комментарием к авторскому тексту, но и отражением нашего мыслительного процесса. Мысль кристаллизуется и фиксируется во времени и пространстве самой книги, в её реальности. Перечитывая книгу позже, мы восстанавливаем эти мысли, строим новаые ассоциации и, зачастую, делаем новые записи.

В этом смысле комментарии на внешнем носителе (блокнот, компьютер) так не работают: для того, чтобы впоследствии воспользоваться заметками из блокнота, нужно читать их синхронно с прочтением соответствующих частей книги, вовремя переключаясь с текста на эти заметки и обратно, с акцентированием внимания на соответствующих параграфах, словах, страницах, восстанавливая ход своих рассуждений. Это, конечно, невозможно.

С другой стороны, выписки можно и нужно делать на внешний носитель, и они хорошо дополняют заметки, сделанные в самом издании. Из хорошо прочитанной книги должны вываливаться листочки, закладочки, указатели на конспекты, отсылки к компьютерным файлам.

Для записей на полях у каждого усердного читателя рано или поздно формируется свой собственный иероглифический язык, подобие стенографии. На печатной странице не так уж много места, а пометки должны быть краткими, но внятными. Вот, например, кусочек из моей иероглифики, которую я недавно, наконец, удосужился свести в один конспект:

Иероглифика читателя

Таких значков у меня около сотни, и они позволяют достаточно кратко формулировать примечания к тексту. Например:

IMG_0007 - Version 2 (1)

означает:

«Речь здесь идёт о девочке. Красивый фрагмент. Возможно, аллюзия к «Красной Шапочке» (смотри перевод Тургенева)».

Иероглифика может и должна быть только ваша, личная, выстраданная. Она складывается постепенно и естественно, в соответствии с тематикой вашего чтения. Она отражает ваш способ мышления, ваш стиль в получении удовольствия. Ничто не мешает вам использовать для записей на полях и такие знаки:

IMG_0007 (1)

Хотя бумажная книга и сдаёт позиции в секторе «лёгкого чтения», уступая место электронным читалкам, пока заменить её полностью не удаётся, и, я уверен, не удастся в ближайшем будущем. Великие книги нужно читать только на бумаге, и одна из главных тому причин — возможность рисовать на их полях. Этот навык является частью умения читать. Ведь не хотим же мы уподобляться критику, которого блестящий Александр Поуп описывал так:

Дурак набитый, уйму разных книг
Он проглотил, но ни в одну не вник