В защиту инфантицида

Она уродлива, и ничего с этим не поделаешь. Не страшна, а именно уродлива. Отклонения явно генетические, наследованные от родителя. Вся такая корявая, несуразная, угловатая. Даже изучив её, насколько это возможно — все эти трещинки, провалы и пропасти — не находишь и намёка на гармонию. Не на чем остановиться взгляду, сердце бьётся ровно, давление сто двадцать на восемьдесят. Зачем я только с ней связался? Зачем забрал её домой? Привлекла яркая одёжка, или она просто первая стояла среди таких же, ярких, размалёванных, безвкусных?

Что мне теперь с ней делать?

Что вообще можно делать с плохой книгой?

L1005417

Есть вариант, например, засунуть в специальный шкаф, поставить на полку, где пылятся такие же убогие, кислые до оскомины, в аляповатых обложках. Протирать с них пыль как можно реже, не подходить без надобности, складировать их там в три ряда, и на вопрос старинного друга, зашедшего на огонёк, мол, что это тут у тебя, в углу, вот это вот, — внутренне покраснеть, и ровным голосом проскрежетать: ай, да всякое говно, выбросить жалко, а вот лучше посмотри вот сюда, вот что я привёз на днях! Папюсъ, прикинь, девятьсот двенадцатого года издания, «Первоначальныя свѣдѣния по оккультизму», или вот «Мифы народов мира», двухтомник, еще советский! А друг (вот гад) в ответ небрежно так: — да брось ты, дай лучше почитать вот эту, где сиськи на обложке и бластер, ну дай, жалко тебе, что ли? А ты, допустим, не любишь давать книги из библиотеки. Хорошие не даешь из жадности, зачитают ведь, не вернут, а то ещё обратят внимание на карандашные пометки, и невесть что подумают, там даже в паре мест хер нарисован вполне в анатомических деталях, а вот такие, с бластером, давать совсем уж невозможно, поскольку признаться в том, что ты такое брал в руки, а тем более читал, невыносимо до боли в тестикулах. И ты говоришь: извини, вот конкретно с этой полки книги не одалживаю. И, словно в приступе душевного сомнабулизма, отдаешь на почитать несчастного Папюса, хотя в нормальных обстоятельствах хрéна бы получил старинный друг, а не конкретно это издание.

Вывод напрашивается очевидный: иметь такой шкаф есть бессмысленность и потенциальное страдание. Остаётся еще возможность складировать уродцев на чердаке, если, конечно, живёшь в частном доме. Потенциальные духовные потомки, неслучившиеся коллекционеры, неродившиеся ещё на белый свет знатоки и эстеты старинной литературы класса «Бэ» оценят и возблагодарят в тихой утренней молитве, если только не сгорит всё это богатство при пожаре, не будет изъедено грибком, источено червём, не рассыпется в прах, не истлеет, брошенное в потенциальном апокалипсисе человеческого безразличия. Вожделеем ли мы такого развития событий? Нет и еще раз нет.

Некоторые духовно одарённые люди практикуют в наше время еще такой вариант: дизайн с претензией на интеллектуальность. Вот, к примеру, кафетерий, и в нём столики, а у столиков ножки из стопок книг. Внутренне чувствуешь, что они, книги, просверлены посередине и насажены на настоящие железные пруты, чувствуешь, но доказать не можешь. Пьёшь свой кофе, а между ног у тебя плачут.

Раньше я отдавал их в библиотеки, прямо с экслибрисами. Что сказать в своё оправдание? В молодости все мы делаем странные вещи. Тогда я искренне полагал, что любое чтение лучше публичного онанизма, духовнее попойки в компании вонючих портовых бомжей, эстетичнее блевотины на фонарном столбе и уж точно нравственнее обучения шестиклассниц основам орального секса.

Теперь я так не считаю. Теперь я выступаю за безжалостный инфантицид. Пример дорийского Лакедемона, славного города на Пелопонесе, даёт нам чёткий план действий. Уродцев, кривых, косых — в обрыв, на вечное забвение. Чтобы не отягощали родителей. Чтобы не оставили потомков. Никаких шкафов, чердаков, подвалов. Пусть имеются в электронных библиотеках, потому что электронные библиотеки — почти мусорные свалки уже, и пребудут таковыми вовеки, аминь, да еще десяток-другой экземпляров пусть томится в спецхранах, как вымирающие звери в зоопарках, только ради истории, только для сохранения памяти о подвиде, только для тех, кто специально ищет, для паталогоанатомов, для учёных, для коллекционеров убогих редкостей, кунсткамерников и охотников-собирателей. В прошлом году мне приснилось, как в чёрной черноте летят белёсые страницы, вырванные из бесчисленных неудачных книг, порхают, подсвеченные снизу красным, и исчезают там, за нижним обрезом картины, где мерцает жар, но я не вижу огня, лишь порхающие страницы, лишь очищающий танец, от которого кружится голова и почему-то холодеет низ живота.

Они размножаются делением, слабые тексты. Человек, купивший и прочитавший Донцову, навсегда останется человеком, купившим и прочитавшим Донцову. Как серийный убийца, он снова прокрадётся в книжный магазин под покровом церебрального сумрака, снова приблизится к заветной полке, и, ухватив чью-то уродливую размалёванную дочь, потащит её, вяло сопротивляющуюся от предвкушения, через кассу и стылый автобус к себе домой, в прокуренный будуар, чтобы, глотая страницу за страницей — чем же дело-то кончится, а? — получить наконец своё извращённое удовлетворение.

Когда-то давно, во времена титанов и атлантов, жили на Земле люди с открытым сердцем и беспощадным вкусом. Они не ведали страха, они переводили «Волхвов» и писали критические статьи, из которых можно было понять, что бы еще почитать этой долгой осенней порой. Они были безжалостны и нежны, и плохие книги умирали своей смертью, а хорошие обретали второе дыхание. Так было тогда, в конце золотого века русской литературной критики, и так будет снова. Но пока, в конце безвременья, ответственность за чистоту крови лежит на нас, читателях. Дарвин, чёрт возьми, был прав: Естественный Отбор — великая движущая и очищающая сила. Именно благодаря отбору, возможно, талантливые писатели не будут скатываться в пропасть безвкусицы. Возьмите хотя бы Пелевина. Пусть «Чапаев и пустота» сияет на полке рядом с Эко (если вы объединяете постмодернистов), а «Любовь к трём Цукербринам» горит в аду. Татьяна Толстая учит нас, бестолковых, что о писателе судят по его лучшим произведениям, и она (чёрт возьми) права. Но ведь и писатель должен судить о себе так же, чтобы, смотрясь по утрам в зеркало, не увидеть, как собственный взгляд умирает раньше натянутой улыбки.

В старину стирали пергамент, соскрёбывали слова, чтобы заменить их новыми.

в сундуке епископа отто кучу листов что были поди из канцелярии императора и их соскреб почти совсем кроме только слов что не <соскреблись> гт соскребались

кроме слов что не смог соскрести сейчас имею.много пергамента чтоб написать

все что угодно то есть писать мою Хронику но не могу написать латынью

Так начинается «Буадолино», и главный герой, мальчик, будущий приёмный сын Фридриха Барбароссы, становится на наших глазах еще и великим писателем, творцом историй и потрясателем человеческих душ. Именно так действует Естественный Литературный Отбор, частью которого являемся мы с вами. Плохие тексты умирают, уступая место хорошим, прекрасным, гениальным. Так пусть же не дрогнет рука, держащая уродца над пропастью.

Это Спарта!

Публикации на схожую тему

9 comments

  1. Дмитрий Пичугин

    Идиллия, не реальная идиллия!
    Опыт показывает что плохие успешно плодятся, на почве коммерческого успеха, или же в попытках его заполучить.
    А вот достойные — искать приходится, охотиться на них.

    И в защиту уродцев: может стоит им дать шанс, через кроссбукинг кого-нибудь скучающего к чтению приобщить, вдруг для человека плохая книга, но увлекающая сюжетом, затянет в стремление найти что-то сильнее, лучше, умнее?

    • Андрей Егоров

      Чтобы приобщить скучающего к чтению, есть хорошие книги. Которые увлекают сюжетом, конечно. Вообще, мне кажется, что история для художественного произведения первична, без хорошей истории получится мыло. А из плохой литературы дорожка ведёт только вниз, к безвкусице и скучным историям.

  2. Larisa Koļesņikova в Facebook

    Ну ты радикально так! На помойку! Можно и камин растопить или вот на даче печку) с осознанием того, что ты не вредишь планете, а наоборот, производишь золу и пепел.

  3. Рената

    В печке книги горят плохо. Я пыталась жечь тетради, но их пришлось сначала потрошить, а то они только по краям обгорали и все. Может это, конечно, из-за моего почерка. Его и глаз не читает и огонь не берет.

    А насчет плохих книг, я голосую за то, что они должны быть. Я вот, например за последние пол года не прочитала ни одной хорошей книги. Частное слово, как только у меня появляется подозрение, что книга может оказаться хорошей, я сразу же от нее избавляюсь. Мне одна из таких плохих книг, в прочтении которой я никогда и никому не признаюсь даже под пытками, помогла убить одного особо мерзкого и жирного таракана в голове. Было бы обидно давить тараканов хорошими книгами.

    Плохие книги они как порно, никто не признается, но все смотрят. Иногда, нет моральных сил смотреть жемчужины мирового кинематографа и открывать для себя новые миры. Иногда, всё что тебе нужно это короткий ролик без претензий и затей. Я человек практичный, если они делают свое дело, то они имеют право на жизнь.

Добавить комментарий