О современном расизме и мракобесии

Я ем ГМО!

Признáюсь в страшном: я с удовольствием кушаю генно-модифицированные продукты. Мне всё равно, каким именно образом выведено растение, чьи плоды, листья или корни попали на мой обеденный стол. Более того: трансгенное могу предпочесть натуральному.

Нет, я с вами совершенно согласен, это важно — понимать, что мы едим. Переедаем или нет? Злоупотребляем ли жирным, копчёным? Нет ли чего-нибудь очень вредного в этой тарелке, в этом стакане, в этом бутерброде? Двигаемся ли мы достаточно, занимаемся ли спортом? Это естественное желание — быть здоровым.

Но давайте посмотрим вокруг. Вот они, внезапно расплодившиеся адепты новой религии — Церкви Натурального Питания. Внимательные, как еноты на городской свалке, напрягая глаза от мелкого шрифта, они вчитываются в этикетки, выискивая надписи «не содержит ГМО» и пугаясь разнообразных «Е» и прочей химии. Запуганные газетами и телевидением, запутанные журналистами, они старательно выбирают только самое натуральное, желательно с огорода (дорого, но что делать — здоровье дороже!). И уж тогда безопасно кушают на ночь жареную картошку со свининой, утрамбовывая это пивом и сигаретами. Какие ГМО? Упаси боже. Это же так вредно!

Считается, что селекция лучше генной модификации. Чище и полезнее. Но это совершенно не соответствует действительности. Наши предки поливали поля и огороды разными «натуральными» веществами, ждали годами, отбирали лучшее из урожая, оперируя тем же, чем и современные генные инженеры — изменением ДНК. С той лишь разницей, что дедушкин способ — поймать за хвост случайную мутацию, а учёные делают это осмысленно, аккуратно, и под присмотром широкой общественности. ГМО безопаснее так называемых «натурально выведенных» растений хотя бы потому, что уровень контроля за ними — выше на порядки. Да, дедушкина клубника получена другим способом, в результате случайного изменения её ДНК, и она сладкая, потому что отбирали из поколения в поколения самые сочные и сахарные. Но кто изучал, какие еще мутации произошли с нашей клубникой по ходу селекции? Повысилась ли аллергенность? Допустима ли концентрация вредных веществ? Мы не узнаём, пока не накапливаем очередную медицинскую статистику, поскольку за «натурально» выведенными сортами контроль практически не ведётся.

Кроме методов выведения и контроля, разницы между этими продуктами нет, как нет способа определить, каким образом получено то или иное растение, если только в него не встроен специальный маркер. ГМО — это обычная еда. На данный момент не существует ни одного научного исследования, подтверждающего опасность употребления в пищу ГМО. Ни одного. Еще раз. Ни одного.

И это несмотря на модный тренд, и тот факт, что деньги на контроль выделяются сумасшедшие. Вокруг этой темы крутится огромное количество шарлатанов. Отсюда берутся Ермаковы и Сералини. Это популярно и денежно, ребята, устраивать auto de fe для ГМО и науки вообще. Облачать гадов-учёных в позорную одежду, выводить на площадь — и ату их! Народ обязательно поддержит! Больше огня!

Кстати, это не так просто — заполучить на обед генно-модифицированный фрукт. Расхожее мнение, будто любое яблоко, купленное в ближайшем супер-маркете, генно-модифицировано — глубочайшее заблуждение. «Чересчур сочное, слишком красивое и излишне вкусное» (это цитаты из разговоров!), оно — результат селекции, технологии выращивания, сбора, хранения и доставки. Генная инженерия тут совсем не причём. Ассортимент ГМО, попадающих к нам на стол, крайне ограничен.

Интересующимся очень советую почитать, например, Руслану Радчук. Она, будучи серьёзным учёным, очень доступно и интересно рассказывает всю подноготную этой истерии. Простыми словами, для обычной аудитории.

И еще: я полагаю анти-ГМО компанию проявлением расизма. Без шуток. Дело не только в том, что мракобесие давит научный прогресс. «Зеленые», вытаптывающие поля, уничтожающие многолетний труд учёных — расисты, понимают они это или нет. Почему? Да потому, что именно исследования в сфере генной модификации растений могут накормить, наконец, человечество. Дать ему дешёвую и безопасную пищу. Решить, наконец, знаменитую проблему банана. Но депутатам — противникам ГМО плевать на голодающих людей. А вдруг — чем черт не шутит — и правда это вредное дело, а? Вон, пишут ведь в газетах, и по телевизору выступают с критикой. Запретим-ка мы его на всякий случай, тем более, что «зелёным» быть нынче в моде, и куда выгоднее, чем сторонником прогресса. Опять же — гарантированные избиратели. Больше огня!

Это, конечно, много кому не нравится — дешёвая еда. Продавать втридорога выращенный на навозе огурец с пометкой «органик» экономически куда интереснее. Нашлёпка «органик» вообще позволяет продать что угодно и почти кому угодно. Недавно мне один знакомый на полном серьёзе излагал, что натуральная лимонная кислота полезна, а искусственная — яд и чистые аллергены. Вообще-то я по первому, незаконченному, образованию — химик. Ну что за чушь, честное слово. Это же химическое вещество. Формула его известна и проста. Оно не знает, натуральное оно или нет, и не вредничает по этому поводу. Суеверия, ребята, вот что это такое. Суеверия и возврат в дремучие средние века, к инквизиции,  знахарям и колдунам.

Но научный прогресс остановить очень трудно. И это здóрово. Мы обязательно увидим (еще при нашей жизни) успехи в борьбе с голодом в беднейших странах, прорыв в медицине с помощью генной инженерии, бактерии на службе человека и другие замечательные вещи. Невзирая на жадность лоббистов от «традиционного» фермерства, несмотря на романтический терроризм «зелёных» и глухое религиозное мракобесие, в которое, кажется, снова скатывается наш фронтир между западной и восточной цивилизациями.

Я нарисовал значок «Я ем ГМО» для того, чтобы объяснять друзьям и знакомым свою точку зрения. Берите и пользуйтесь.

Бездомные

В Сан-Франциско полно бездомных
В Сан-Франциско полно бездомных

В Сан-Франциско полно бездомных. Я стараюсь не очень их разглядывать. Удивительно много молодёжи. Белый парень лет двадцати, соломенные волосы и нос в веснушках, сидит на тротуаре возле входа в метро. Грязные джинсы, туристическая куртка, на костяшках пальцев вытатуированы четыре синие буквы: «F R E E». Грязная рука, словно птичья лапа, сжимает потрёпанный томик в мягкой обложке. Ветер мешает читать, листает страницы.

Среди бездомных попадаются самые разные: черные, белые, мексиканцы, китайцы. Со всегдашними своими, иногда тщательно упакованными, иногда просто заваленными мусором, тележками на колёсах. Днём сидят на улицах, трясут бумажными стаканчиками, выпрашивают мелочь, чем-то там приторговывают, что-то выкрикивают, кто жалобно, кто агрессивно, поют, бормочут, сверкают улыбками и белками глаз, с гитарами и тряпьём, мужчины и женщины, группами и поодиночке.

Некоторым собирать милостыню помогают коты и собаки, сидящие на коленях или рядом. Мне нравится, что большинство животных ухожены, расчёсаны. Многие в ошейниках. Едят, видимо, не реже, чем их хозяева. На углу на скамейке расположилась колоритная троица, состоящая из пожилой пахучей мексиканки, негра и большого рыжего кота. Кот красивый, крупный. Очевидно, занимает доминирующую позицию в компании. Присматривает за товарищами.

К вечеру бездомных на улицах становится меньше. Остаются самые отчаянные, самые пьяные, самые безнадёжные, сарынь на кичку. Ночью спят на тротуарах лицом вниз, едва накрывшись чёрным тряпьём. В темноте видны задравшиеся майки, оголившиеся спины. Подлый ветер гонит мимо них редкий бумажный мусор. Кто-то лезет с утра в чужую машину, откуда-то появляются семь полицейских автомобилей, звучат сирены, громкие испуганные крики, удар, стон. На него, лежащего на асфальте, смотрят внимательно, переговариваются, грузят на носилках в скорую – неподвижное тело, длинные руки, чёрное лицо, и кто его знает, что там в действительности произошло.

Я почти не даю им мелочь. Мне их даже не жалко. Но каждый раз, глядя сверху вниз, ссыпая несколько четвертных в грязный стакан, мне хочется спросить – как это произошло? Что случилось в самом начале? Какая из дорог привела его сюда, в эту точку мироздания, к которой из затянутого облаками холодного неба протянулся гибким лезвием вопросительный знак Господа, пробежал холодком между лотками и блеснул – или мне показалось – в раскосых карих глазах? Я хочу услышать историю. Настоящую историю.

Только, боюсь, из них мало кто может сам её вспомнить.

Cable car

20130516-085232.jpg
Ветер задувал за полы застегнутой наглухо джинсовой куртки, а кабельный трамвайчик всё не шёл. Чтобы согреться, мы стали фотографировать все вокруг, промозглое, холодное, старинное, блестящее электрическими огнями. Кроме нас, на кольце собралось изрядно народу, в основном туристов. Какой-то неадекватный негр нарезал вокруг очереди на посадку неровные круги, кричал, советовал маршрут. Потом пришел, громыхая, трамвай. Кондуктор и водитель соскочили с подножек и – раз, раз! – повернули вагончик. Просто упёрлись в него, и развернули на поворотной платформе на 180°.

Пригласили пассажиров — громко, с прибаутками и улюлюканием. Мы расселись, кто внутри, а кто на скамейках на открытой платформе, и покатили – вниз и вверх по холмам, через китайский квартал, мимо русского холма, поворачивая, выпуская пассажиров и запуская новых, хохоча, свешиваясь с подножки, поглядывая друг на друга с интересом и пытаясь разобрать речь.

Доехав так до конечной, вышли, промёрзшие на ветру, с красными сопливыми носами, и завалились всей толпой в бар, где было людно, шумно и пахло алкоголем и чем-то сладким. Бармен, расставив на стойке четыре рюмки, быстро приготовил в них кофе по-ирландски. Оно успокоило дух и разогрело щёки. Выйдя и бара, мы быстро нашли своих в каком-то ресторанчике. Что-то там про крабов.

Потом были эти самые крабы, креветки, мидии и текила. С пирса открывался вид на залив Сан-Франциско. Наступало лето.

Абайя, никаб и хиджаб

Абайа, никаб и хиджаб