Новая Гвинея

Статья для журнала «Патрон», июль 2018

Путешествие в каменный век

В глубине тропического леса Западной Новой Гвинеи струит мутные воды река Браза. На диалекте одного из племён это означает «змея». Она и похожа на длинную змею с жёлтой мокрой кожей, ползущую среди душных малярийных зарослей. Река здесь – единственная транспортная артерия, соединяющая убогий городок Декай с многочисленными деревушками, разбросанными в джунглях. По реке ходко идёт моторная пирога, а в ней в компании трёх друзей, рулевого и проводника сижу я. Сюда мы добирались через всю Новую Гвинею, самолётами, автомобилями, пешком. Нам довелось посетить несколько местных племён, познакомиться с бытом и обычаями папуасов, уже знающих, что такое сигареты, деньги и электричество.

До многих деревень, расположенных глубоко в джунглях, можно добраться лишь по реке

Но теперь нас ждёт самая волнующая часть экспедиции. Эта пирога – настоящая машина времени, и чем дальше мы проникаем в джунгли, тем глубже погружаемся в прошлое. Где-то там, через два дня пути по реке и еще два дня пешком через топи тропического дождевого леса мы надеемся встретить таинственное племя короваев, до сих пор живущее в каменном веке. В поселениях, куда мы планируем добраться, местные жители никогда не видели чужаков, а тем более белых людей. Всю дорогу до этого момента мы разнообразили завтраки таблетками от малярии и шутили по поводу кулинарных достоинств друг друга в глазах местных жителей, но теперь шутки на эту тему как-то сами собой иссякли. 

Людоеды не пробегали?

Сегодняшний переход по реке займёт весь день, и мы планируем заночевать в какой-нибудь деревеньке, что скупо раскиданы по берегам. Река пустынна, и лишь иногда встречаются другие пироги, но чем глубже в джунгли, тем реже. Изредка в береговых зарослях видны песчаные намоины, этакие грязноватые пляжики. На них местные жители с помощью примитивных инструментов моют золото, иногда – хорошо организованной артелью, а то просто мужчина и при нём мальчик с ситом стоят на коленях в липкой серой глине. Мы с проводником Маком коротаем время за беседой под шум мотора. Я то и дело записываю в дневник его слова. Мак – местный, папуас из племени Яли, но мы разговариваем по-английски. Еще он знает индонезийский и родное наречие. Мак – дитя двух культур: детство провёл в посёлке в глубине джунглей таинственной долины Балием, а потом получил кое-какое образование в Вамене и теперь работает проводником. Та долина, родина Мака, затеряна в горах и полностью изолирована от других частей острова, добраться туда можно лишь самолётом. Даже первому миссионеру, принесшему христианство в те места, отчаянному смельчаку Ллойду ван Стону пришлось прыгать к папуасам с парашютом. Впрочем, здесь лучше всего предоставить слово самому Маку:

Мак, наш проводник, с сыном. Еще в городе, в цивильной одежде.

— Я из племени Яли. Вот, посмотри, это мой папа. Его зовут Лиа. Раньше он охотился на людей. Говорил, что человеческое мясо сладкое, лучше свинины. Он был хороший охотник. Знал лес, умел его слушать, читать следы. И скромный был очень. Бывало, убьёт кого-нибудь из соседнего племени, а то и двоих,  да и оставит на тропе. Потом возвращается в деревню и говорит: нашёл в лесу добычу. Все, конечно, радуются. Мужчины идут в джунгли, к указанному месту – а там не дети какие-нибудь лежат, а воины настоящие, недавно убитые. Спрашивают папу: это ты добыл? Нет, говорит, не я. Тут уже лежало. Очень скромный был. Все его любили, уважали. Он настоящий мужчина, мог семью прокормить. Даже сейчас еще очень крепкий. Только старенький уже совсем. У меня мозг уже испорченный, западный. Вот, посмотри, я одеваюсь по-вашему, и показываю тебе фотографии на мобильном телефоне. Умею интернет. А у папы мозг еще старый, настоящий, хоть он теперь и христианин. У него даже имя есть христианское. Но посмотрел бы он на вас — не на тебя, Макс, ты худой совсем, неинтересный, а вот на тебя, Андрей, посмотрел бы — и сказал: Господи Иисусе, я б его съел! Сколько мне лет, я не знаю. Мама умерла от малярии в 1999 году, но даже перед смертью мне не призналась. В паспорте записан день рождения: 1 января, и год примерно поставили, когда документы оформляли. По ним получается, что мне 38 лет, и если это так  – сам я человечины не пробовал, наверное. Последние зарегистрированные случаи каннибализма были на острове в 1986 году. Это всё христианские миссионеры, они людей есть не позволяли, говорили так: кто кушает ближнего, не попадёт в царство божие. Все захотели в царство божие и есть людей перестали, но стали хуже питаться. Человека-то добыть проще, чем зверя. Но, с другой стороны, почём я знаю, чем меня в детстве кормили? Папа-то хороший был охотник…

Мак замолкает, видимо, обратившись к воспоминаниям. Молчу и я, листая записи и вспоминая то, что знаю об истории этих мест.

Между черепами и Иисусом

На другой стороне Земли

Новая Гвинея – большой остров на север от Австралии. Примерно 40 тысяч лет назад сюда попали первые люди, покорявшие Океанию – отчаянные мореплаватели каменного века, чьи познания в навигации и морском деле до сих пор поражают воображение. На плотах и долблёных пирогах они пересекали бескрайние водные просторы, месяцами не видели берегов, выживали в суровые шторма и иссушающие штили и умудрились заселить каждый мало-мальски пригодный клочок земли, что скудно разбросаны по всеобъятной глади Тихого океана. В конце концов, достигли Австралии и Новой Гвинеи. Первые поселенцы увидели поразительный мир. До появления европейцев здесь, как и в Австралии, не было крупных животных, лишь птицы да разнообразные сумчатые. До сих пор из млекопитающих (не считая завезённых европейцами и частично одичавших свиней да крыс с мышами) тут обитают только древесный кенгуру, знаменитая поющая собака, сумчатый барсук, разные виды кус-кусов и еще кое-что по мелочи.

Пироги с балансирами до сих пор активно используются на побережье

Отсутствие крупных, пригодных для одомашнивания животных не позволило развиться животноводству, а тяжёлый тропический климат — сельскому хозяйству. Новые хозяева джунглей были вынуждены заниматься охотой и собирательством. Время на острове застыло. В Европе и Азии человечество вышло из каменного века в бронзовый,  создавались и рушились империи, железный век сменился индустриальным – а обитатели Новой Гвинеи, отрезанные от мира, продолжали жить, как их предки десятки тысяч лет назад, с каменным топором и луком в руках.

Первобытные люди были убеждёнными каннибалами. Многочисленные находки с древних стоянок по всему миру являют нам свидетельства следов кулинарной разделки на человеческих костях. Неандертальцев наши предки просто слопали. И это – в Европе, где животный мир был очень разнообразным и по лесам бродило множество вкусных и полезных зверей. Что же говорить об изолированной Новой Гвинее, где добыть на охоте сумчатую крысу – это кулинарное событие недели. На протяжении всей здешней истории – а последние случаи поедания людей были зафиксированы в конце 1980-х годов (!)  –  человечина была не просто способом разнообразить семейный стол, но и существенной частью полноценного рациона питания.

Племя Хули из провинции Хела. Закончив пляски на фестивале традиционных обрядов, танцоры, похожие на птиц, возвращаются в свои хижины, где живут большими семьями  по десять-двенадцать человек в одном  помещении.

Если соседи для тебя – прежде всего еда, то говорить с ними о погоде нет никакого резона. Папуасы общались лишь с соплеменниками, и за тысячи лет диалекты изолировались. Сейчас на территории, в 10 раз превосходящей площадь Латвии (а это не очень много, посмотрите на карте) существуют около полутора тысяч полноценных самостоятельных языков! Вильям Фолли в своей знаменитой монографии утверждает, что эти языки принадлежат, по меньшей мере, к 60 абсолютно изолированным языковым семьям. Такого лингвистического разнообразия нет больше нигде в мире. Рядовая ситуация, которую я видел своими глазами: несколько мелких деревень вокруг озера, все в прямой видимости друг у друга – и жители этих деревень говорят на совершенно разных языках. Именно поэтому появление в 19 веке европейских колонизаторов принесло не только все виды порабощения, но и возможность поболтать с соседом. Рабам на плантациях нужно было как-то общаться, надсмотрщикам – ругаться, хозяевам – ставить непосильные эксплуататорские задачи. Стали образовываться пиджин-языки: смесь наречия колонизаторов с местными диалектами. Появились средства межэтнического общения, и папуасы впервые заговорили с иноплеменниками. Сейчас в восточной части острова функцию общего языка выполняет ток писин, а в западной – индонезийский. Если вы говорите по-английски, то немного поймёте и на ток писин: «гут» означает хороший, «хаус» – дом, «мэри» – женщина, а «соп» – мыло.

Церемония изгнания злого духа Амо Масалаи. Племя Чимбу из одноимённой высокогорной провинции  Папуа-новой Гвинеи было открыто в конце 1930-х годов. В древние времена они проводили церемонии сродни экзорцизму и устрашали врагов, разрисовываясь скелетами.

К концу XIX века Новую Гвинею окончательно поделили между собой несколько держав. Голландцам досталась западная часть, немцы получили северо-восточную, а англичане – юго-восток острова. Это сейчас Нидерланды – некрупная европейская страна, полная любителей тюльпанов и псилоцибиновых грибов, а в то время это была морская держава под стать Великобритании. Россия тоже претендовала на часть папуасских угодий: знаменитый исследователь Николай Николаевич Миклухо-Маклай, который провёл на этих берегах много времени и проделал грандиозную исследовательскую работу, в 1870-х годах неоднократно обращался с петициями к государю, предлагая установить российский протекторат над частью побережья на северо-востоке острова. И, если бы не нерешительность Александра III, у россиян, возможно, был бы в коллекции еще один приличный пляж. Отголоски просветительской деятельности Миклухо-Маклая слышны и сегодня: в провинции Маданг деревни вдоль берега, отмеченного на британских картах как Maclay Coast (то есть, Берег Миклухо-Маклая) местное население называет топор и кукурузу – «топор» и «кукуруза».

В 1906 году британская часть острова торжественно передаётся под протекторат Австралии, а по итогам первой мировой Австралия получает и германский кусок. Хозяев остаётся двое: Нидерланды на западе и Австралия на востоке. Во вторую мировую остров оккупирует Япония, и военщина Страны Восходящего Солнца устраивает местным такую кровавую баню, что папуасы, забыв о внутренних кулинарных разногласиях, активно помогают союзникам. Ныряя на северо-востоке острова с аквалангом, мне довелось увидеть лежащий на океанском дне сбитый американский B-25. И такого железа вдоль берегов покоится изрядно.

Женщины племени Кусум имитируют птиц. Они каждый день так не ходят, только на фестивалях и в праздничные даты. Ну и для нас вот нарядились.

Наступило новое время. Колонии превращались в новые государства на карте мира. Казалось, Новую Гвинею ждёт похожая судьба – самоуправление, собственная валюта, ухабистый путь к светлому будущему и портрет королевы на подарочных монетах. Австралия готовится дать независимость восточной половине острова, Голландия – западной, с перспективой объединения в единое независимое государство. В 1961 году в самостоятельной уже «голландской» части проходят выборы в парламент – и тут на эту территорию вторгаются индонезийские войска. Это – очень печальная страница истории Западной Новой Гвинеи, которая не перевернута до сих пор. Оккупанты подвергают местных жителей практически геноциду, изгоняют с мест обитания. К настоящему времени количество погибших в этом конфликте папуасов составляет – вдумайтесь в эту цифру – 300 000 человек. Почему же мы не видим ежедневно на экранах телевизоров пламенных ораторов, призывающих дать независимость папуасам? Ответа я не знаю, но, возможно, дело как всегда в в финансовых интересах. В горах недалеко от того места, где сейчас идёт наша пирога, находится месторождение Грасберг – самый большой в мире золотой рудник, где добыча идёт открытым способом. Золото просто-напросто копают экскаваторами.  90% прав добычи принадлежит знаменитой корпорации Freeport-McMoRan. Договор с правительством Индонезии заканчивается в 2021 году, и компания очень надеется на его продление. Новая Гвинея обладает самыми большими запасами золота в мире, и одними из самых больших – меди. Богатые недра – серьезное препятствие на пути к национальному самоопределению.

Глиняные люди Пога из племени Каугу. Папуа Новая Гвинея. 

Искусственно проведённая на карте граница разделила народ на две части. Индонезия назвала «свою» сторону острова провинцией Ириан-Джая, или Западной Новой Гвинеей, и два с половиной миллиона переселенцев с острова Ява устремились на завоёванные территории. Австралийцы сдержали обещание, и восточная часть в 1975 году становится самостоятельным государством Папуа-Новая Гвинея.

Разница между половинками острова огромна.

Вождь одной из семей Кусум со старшими жёнами. 

На независимом востоке местные жители продолжают чтить обычаи предков, но ходят в сельпо за необходимым. Наряжаются в традиционные одежды в дни свадеб, рождений детей и похорон — но участвуют в крёстном ходе и посещают местную церковь,  напоминающую небольшой, но опрятный сарай. Христианская община выступает объединяющим фактором, при этом у многих до сих пор по несколько жён, а в специально отведённой для этого хижине лежат черепа и косточки предков, чтобы с ними было удобно общаться. Мол, здравствуйте, бабушка, здравствуйте, дедушка, заглянул к вам на минутку, но уже бегу –  в церкви сегодня интересная проповедь. Государство печётся о сохранении идентичности и культуры,  устраиваются регулярные фестивали народных костюмов и танца, и деревенские жители охотно в них участвуют, чтобы потом вернуться домой, где в крытой пальмовыми листьями хижине с открытым очагом по центру живут по десять — пятнадцать человек, мужчин, женщин и детей в одном небольшом помещении. Старое соседствует с новым, живут бедно, но выглядят, в основном, счастливыми.

Навестить предков можно, просто зайдя в соседнюю хижину. Племя Кусум. Папуа-Новая Гвинея.

Здесь нужно быть внимательным к безопасности бумажника. Здесь цены таки заоблачные, каких я не видел и в Великобритании. Это не специальные туристические цены, нет. Например, если вам повезёт, сможете купить на рынке прилично откормленную свинью за две с половиной тысячи долларов. Если хорошо поторгуетесь, конечно. Иметь свинью может только реально богатый человек, глава клана. Или крупной деревни. Вот что значит замкнутая на себя экономика. Хлебная лепёшка  стоит несколько долларов. Понятно, что мало кто такой хлеб покупает, вся еда для себя выращивается и производится своими руками.

Да что еда – никогда до этого мне не приходилось отдавать 150 долларов за ночь в комнатёнке с топчаном, из которого торчат пружины.

Население Ириан-Джая, индонезийской части, расколото на две части, местных папуасов и переселенцев. Это разные типажи, и внешне, и по культуре. Индонезийцы — в подавляющем большинстве, мусульмане. В то время как папуасы в основном исповедуют христианство. Приезжие служат в армии и полиции, составляют существенную часть государственного аппарата и бизнеса. Людей в форме довольно много на улицах. Открытой непримиримой вражды я не видел, но разговаривал с местными, которые мечтают взять в руки автоматы и изгнать ненавистных оккупантов. Во многих семьях до сих пор живы воспоминания о погибших родственниках. При этом желание войны за независимость  удивительным образом сочетается в этих людях с мечтой о небольшом собственном бизнесе с главным офисом в Джакарте, столице Индонезии. В целом, индонезийская часть острова кажется более облагороженной и продвинутой, если угодно. Городки и посёлки современны. Дороги и инфраструктура лучше, цены — ниже в разы, да и уровень криминала, судя по всему, тоже отличается от Папуа-Новой Гвини в лучшую сторону.  

Сейчас мы в западной индонезийской части. И нам пора устраиваться на ночлег.

Сквозь джунгли в прошлое

Очень продвинутая, современная деревня на берегу, построенная для папуасов индонезийским правительством. Это я, честное слово, без сарказма. 

С маленькой пристани, почти утонувшей в глинистом берегу, раздаются приветственные крики, и наша пирога пристаёт к берегу. Возле леса приютилось несколько хижин на высоких сваях, проложены мостки. Нужно сказать, что Индонезия старается как-то помогать местному населению. Посёлок, в котором мы планируем переночевать, построен на государственные деньги, и их точное количество и год постройки торжественно указаны на табличке на нескольких языках, включая английский. Нам выделяют главный сарай, который жители гордо называют «дом собраний». Мы раскладываем спальные мешки на дощатом пыльном полу, и вскоре в помещение заходят мужчины и садятся на пол вокруг нас. Понятия личного пространства у папуасов нет, да и откуда ему взяться, если они привыкли жить в одном помещении большой семьёй. Мы угощаем хозяев сладким чаем, который приходится им очень по вкусу. Начинается неспешный разговор. Местные жители называют себя племенем Читак. Они – весьма продвинутые и цивилизованные папуасы. Слезли с деревьев аж в начале текущего тысячелетия. Лет пятнадцать уже, как слезли, рассказывает нам через переводчика вождь. Раньше строили дома на деревьях, а теперь живут возле реки, умеют рыбачить и владеют лодками и небольшой пристанью.

– А сколько человек живёт в деревне? – спрашиваю.
– Примерно 52 человека, – степенно отвечает вождь.
– Как это – примерно? – удивляюсь я.
– Ну так, более-менее…

Папуас

Мы разговариваем до глубокой ночи. Потом выходим под звёздное небо южного полушария. Нас обволакивает долгожданная ночная прохлада.  Еще один день по реке – а дальше марш-бросок через джунгли.

В джунглях

Если вы никогда не были в джунглях, представьте себе высоченные деревья с влажными, обросшими стволами. Их кроны создают полумрак, но не дают прохлады. Жаркий воздух напитан водяными парами и пряными гнилостными испарениями. Ты часами идёшь по колено в липкой жиже, иногда выбираясь на сухие пригорки, иногда переходя вброд или по хлипким стволам чёрные ручьи и речки. Под ногами у тебя чавкающее, хрустящее, гниющее, растущее и умирающее болото, источник жизни и вместилище смерти. Всё тянется отсюда ввысь, к солнцу, к кронам деревьев, и всё возвращается сюда, чтобы снова стать частью этого ведьминого варева. Гудят комары и мошки. Тяжёлые сгнившие ветви деревьев отламываются под собственной тяжестью и с прелым хрустом падают вниз. Каждая лиана, каждая веточка, корень, росток стараются сделать тебе подножку, остановить, повалить в жижу, в которой они скрыты. Одежда склизкая и мокрая насквозь, нет ни одной сухой нитки в буквальном смысле. Вода и твой собственный пот пропитали её, ты мокрый, как и всё вокруг тебя. Расхожая фраза об американских солдатах, гнивших заживо в лесах Вьетнама, обретает тут истинный смысл. Мне и раньше доводилось ходить в джунглях, но ничего, подобного здешнему лесу, я еще не видел. Лучшая обувь для этих мест – высокие резиновые сапоги, а лучше – совсем без обуви, босиком, как идут наши носильщики. Они-то здесь дома. Эти молодые люди в шортах и майках, прыгающие с кочки на кочку с нашими рюкзаками за спиной и луками и копьями в руках – самые настоящие короваи. Они – дети тех немногих, кто принял решение переселиться из джунглей на реку и принять спорные дары цивилизации. Это позволяет нам разговаривать с дикими представителями их народа: Мак переводит нашу речь с английского на индонезийский, а эти юные полиглоты – уже на язык короваев. Невысокого роста, поджарые и стремительные, как гончие, они идут по лесу и перекликаются с кем-то высокими певучими голосами. Мы второй день в джунглях, и многие в округе уже знают о нашем визите. От деревни к деревне передают, что в лес пришли гости.

Я в компании двух вождей. Структура пищевой цепи здесь неочевидна. 

Прошлую ночь мы провели в глубине джунглей, в крошечном посёлке диких короваев под названием Маркус Куани. Её хозяин прославился на весь мир в 2011 году, когда BBC сняло нашумевший фильм и впервые познакомило мир с этим племенем. Он, конечно, видел белых, и в его деревне под ногами ходят куры. Но сейчас мы направляемся еще глубже в  сельву, в гости к людям, которые никогда не видели чужаков.

Маркус из рода Караваи, звезда BBC

Наконец в середине второго дня пути в кронах деревьев появляются силуэты крыш, и мы входим в почти пустую деревню.

Скворечник на семью

Короваи строят дома на деревьях, на 10-метровой высоте. Здесь несколько таких домов, а еще пара хозяйственных построек, которые расположены на уровне земли.  Расчищен большой участок леса, даже не верится, что люди могли сделать такое каменными топорами. Никого нет, лишь возле центрального хозяйственного строения сидит на корточках невысокого роста крепкий мужчина лет 60-ти. Сухой и жилистый, он одет, как и все прочие жители этих мест, в слегка усложненный костюм Адама. Вокруг пояса у него длинная тонкая белая лиана да половой член обёрнут зелёным листком. Это – Óни, глава рода и хозяин деревни Моронгатун. Он подчёркнуто не проявляет никаких эмоций и лишь в его чёрных глазах мерцает настороженное любопытство. Мы останавливаемся перед ним. Наши носильщики здороваются на своем языке, а Мак говорит несколько слов, тоже приветствуя вождя. Носильщики переводят. Мы вручаем подарки: свёрток с едой, кое-что из предметов обихода. После того, как получено разрешение, носильщики отводят нас к выделенному месту ночлега, видимо, специально построенному по случаю нашего визита. Это небольшой помост с крышей из пальмовых листьев. Мы раскладываем рюкзаки, спальные мешки, устраиваемся. Потом спускаемся к реке, текущей рядом, и, наконец, стираем одежду и купаемся. Прохладная вода смывает усталость двухдневного перехода по сельве, и мы возвращаемся в деревню.  

Если б мишки были пчёлами…

Через некоторое время в джунглях раздаётся протяжный певучий зов, потом еще один, и из зарослей выходят несколько мужчин, одетых, точнее, раздетых так же, как и вождь, и так же вооружённых. Я смотрю на этих людей, и сердце замирает. Я понимаю, что нас разделяет не сотня-другая лет развития цивилизации, как, например, с индейцами-кечуа. Нет – между нами десять тысяч лет. Передо мной – настоящие охотники-собиратели верхнего палеолита. Они не умеют разводить животных и выращивать растения. Сама идея посадить что-то в землю просто не приходит им в голову. Они поддерживают огонь в очагах, охотятся на небольших животных и добывают в реке рыбу и моллюсков. В руках у них луки и стрелы с искусно выточенными отполированными кремниевыми наконечниками. Они довольно красивы: правильные черты лиц, сухие тела, скупость и точность в движениях.

Вождь

Первобытные люди, согласно антропологам, имели мозг крупней, чем мы с вами сегодня. И были они гораздо умней – не в смысле образования, а по количеству и качеству знаний, которыми вынуждены были обладать. Охотник-собиратель должен был различать все сорта растений и их свойства,  все виды животных и их повадки, все детали природы, которая его окружала. Он умел строить жилища, разводить огонь, готовить, охотиться, воевать, растить детей и играть множество сложнейших социальных ролей. Он был универсалом – всё делал сам, разделения труда еще не существовало. Цивилизация уменьшила требования к объему знаний: теперь выживает даже тот, кто не отличит мухомор от сыроежки и не способен разделать тушу свиньи. Интересно, каков объем мозга людей, которые только что вышли из джунглей и смотрят на меня с безразличным любопытством?

В деревне караваи

Когда приходишь к кому-то в гости, хорошо знать, что считается приличным, а что нет. Показаться невежами в глазах этих людей нам хотелось меньше всего. Мы были тихими и внимательными, и эта стратегия себя оправдала. Насколько я могу судить, местные жители считают нормальным без спроса входить в дом, садиться у очага. С другой стороны, громко разговаривать и махать руками, да и вообще выражать любые эмоции мужчине не пристало, поэтому они выглядят поначалу весьма недружелюбными. Мы со своими улыбками, видимо, напоминали им детей. Мы и были детьми в сердце тропического леса, на расстоянии многих дней пути от ближайшего цивилизованного посёлка.

Сын вождя

Видимо, мы понравились местным, и к вечеру в деревню вернулись женщины с детьми. В отличие от мужчин, они как раз демонстрировали эмоции: любопытство, дружелюбие, иногда – глубокую, почти показную застенчивость. И всё время оставались на вторых ролях. К вечеру большинство деревни сидело у нас на помосте, хотя женщины подняться не решились, и толпились вокруг любопытной группкой вместе с разновозрастными детишками. В деревне полтора десятка обитателей, так что все компактно разместились. Кипятить воду короваи не умеют, вся их кулинария сводится к обжариванию добычи на открытом огне, но носильщики принесли из деревни  котелок, и вскоре мы приготовили сладкий кофе с молоком и всех угостили. Женщины тут же напоили детей, включая грудничков. Все остались очень довольны.  

Бабушки, как и везде, помогают растить детей. Наверное, балуют. 

Весь день мы ходили по всей деревне, поднимались в дома, фотографировали обитателей и пытались вести беседы. Демонстрация фотографии моего кота на мобильном телефоне произвела среди девушек деревни фурор. Женщины показывали нам детей, бабушки – собак.

Собаки, между прочим, не завезены сюда европейцами – они местные, с историей в несколько тысяч лет островной жизни

Все жители деревни – родственники, по сути – одна большая семья. Дома на десятиметровой высоте они строят очень искусно. Ночевать на верхотуре прохладнее и проще отбиваться от врагов, если те нападут. У короваев в соседях испокон веку обитало кровожадное племя асматов, каннибалов и грозных охотников, которые, вероятно, повинны в смерти молодого Майкла Рокфеллера, когда он пытался исследовать их территории в 1961 году. Еще короваи верят, что в джунглях обитает красноглазый дьявол, который подкрадывается к ночующим на земле и ворует их внутренности, заменяя глиной, и от этого человек умирает. А по деревьям красноглазый дьявол, бестолочь такая, лазать не умеет. Так что строить хорошо укрепленные жилища в кронах было частью стратегии выживания.

Девушки – они такие девушки

Чтобы подниматься в дома на деревьях, папуасы подвешивают ко входу древесные стволы с вырубленным в них ступенями. Эти импровизированные лестницы можно легко и быстро втянуть наверх, превращая дом в крепость. Женщины ловко карабкаются по ним, держа подмышкой младенца, в то время как второй ребёнок висит  за спиной, обхватив маму за шею. Хороший хватательный рефлекс у нас, приматов — важный инструмент выживания в тяжёлом детстве. Наверху в жилищах – несколько очагов. На стенах развешены странные вещи, то ли сушеная еда, то ли предметы какого-то культа. Тем не менее, все довольно чисто и опрятно.

Лестница в небо

Строения поверху соединены друг с другом тонкими, сделанными из нескольких хлипких жердочек мостками, по которым можно перебираться. Назначение строений тоже разное: одно, видимо, служит женской половиной и кухней, а второе – мужской половиной, где хранится оружие, инструменты, различные полезные предметы. Отношения между мужчинами и женщинами, хотя и выглядят достаточно прохладными, на самом деле дружелюбные. Вся семья  работает для общего блага. Мужчины охотятся, женщины собирают кору пальмы саго и личинок короеда из её трухлявых стволов. Охотникам помогают собаки, и это не завезённые европейцами животные, а местная порода, которая появилась на острове около 6000 назад. Собаки небольшие, дружелюбные, но по деревне ходят стреноженными – одна нога закрепляется в импровизированном ошейнике, и пёс прыгает на трёх. Возможно, это было сделано в связи с нашим приходом.

Будущий охотник и воин

Охотники-собиратели живут на одном месте столько, сколько позволяет природа – пока не будут выловлены все животные, не оскудеет рыба в реке, не истощатся запасы пальм саго. Это означает, что раз в год или полтора семья вынуждена сниматься с обустроенной территории и искать себе новое место обитания.

Солнечный камень

О верованиях короваев, системе их меновой торговли и внутриплеменных отношениях известно крайне мало. Ещё недавно они тоже были каннибалами. Сюда еще не добрался асфальтовый каток, но следы цивилизации уже видны, и мы – часть этого процесса. Среди утвари обнаруживается большой пластиковый красный таз, очевидно – предмет гордости и признак достатка. Как он сюда попал? Возможно, через соплеменников, живущих на реке. После нашего визита сокровищница племени пополнилась моим ножом и зажигалкой Мака.  

Лепёшки саго

К вечеру в деревне раздались восторженные голоса – нас звали, чтобы угостить, как самых дорогих гостей. В центральной хозяйственной постройке нам торжественно продемонстрировали ползающих в том самом красном тазу пятисантиметровых личинок. Дерево саго даёт папуасам многое: листья для построек, муку, которую они перетирают из коры и пекут на костре. И, конечно, вот этих сочных жирных личинок, ценнейший источник белка. Их едят живыми, и наш отчаянный Макс слопал трёх, я же предпочёл жаренных с зеленью. Что могу вам сказать? Они вкусные, но непривычные: жесткая шкурка лопается на зубах, брызгая соком, да колючая головка неприятно царапает язык. А так ничего себе блюдо. Мне понравилось. Местные считают его вкуснее мяса древесной крысы. А вот лепешка из коры дерева саго пресная, хотя и довольно сытная. В общем, угостили нас по-королевски.

Личинки саго: ам-ням-ням-ням-ням!

Я подарил вождю привезённый для этого из Латвии кусок янтаря и через переводчиков рассказал ему о солнечном камне, который море моей страны изредка выкидывает на берег. О камне из далёких времён, когда даже человека на Земле ещё не было, который тонет в пресной воде и плавает в солёной. Он принял подарок, протянув руку и не выказав никаких эмоций ни улыбкой, ни кивком, ни словом. Как и положено вождю.

Вкусная и полезная сумчатая крыса

Стемнело, и мы устроились на ночлег. Часть мужчин ушла на ночную охоту. Джунгли звучали стереофонически, пахло чем-то невообразимым. Ко мне на колено приземлился богомол размером с ладонь и охотно позировал, страшно размахивая пилообразными передними ногами.  В домах короваев до утра горели огни, и было слышно, как они разговаривают, возможно, обсуждая гостей и подарки. А я не мог заснуть, и размышлял о том, что пройдет ещё, может, с десяток лет, и последние дикие племена этой загадочной земли потеряют свою вековую идентичность. Хорошо это или плохо? Я считаю, что хорошо, но немного грустно. Короваи выглядят счастливыми, но жизнь к ним беспощадна. Лес даёт всё, что нужно для выживания, но скупо и неохотно, поэтому видно, что они недоедают, особенно дети.  Средняя продолжительность жизни – 35 лет, хотя попадаются и старики. Малярия летальна. Так что мы, возможно, одни из последних белых людей, которым довелось познакомиться с совершенно дикими представителями их рода.

Ночной гость на моём колене

И всё-таки на острове, возможно,  еще остались неисследованные места и неоткрытые племена.  Мак, наш проводник, рассказывал, что пытался несколько лет назад провести группу телевизионщиков из Джакарты на территорию Баузи, где одно из племён живет наподобие амазонок, женщин без мужчин, держа собак вместо мужей, а для размножения отлавливая юношей из соседних племен, насилуя их и пожирая. Группу с проводником во главе не пропустили эти самые соседи, говоря, что это слишком опасно. Возможно, экспедиция по обмену опытом, организованная  оголтелыми феминистками из третьей волны, могла бы добавить немного знаний в мировую научную копилку? С этой счастливой мыслью я заснул.

Наутро пришла пора расставаться. Охотники добыли ночью древесную сумчатую крысу, которую по-быстренькому опалили на костре, нарубили на куски каменным топором и зажарили. Носильщики подкрепились кусками крысы, завёрнутыми в лепешки саго. Мы тепло попрощались с хозяевами. Мужчины племени остались непроницаемы, а вот у вождя – или мне показалось? – чуть приподнялись уголки губ. Мы вошли под полог тропического леса и двинулись в сторону цивилизации.

Через какое-то время один из носильщиков спросил через Мака, нет ли у меня еще одного солнечного камня, что я подарил вождю? Я ответил, что, к сожалению, у меня был только один. И улыбнулся, сам не знаю, почему.

О японцах

 

Насколько я могу судить, имея крошечный опыт наблюдений, полученный в перерывах между тренировками, японцы (токийцы):

  1. С удовольствием ходят в национальных костюмах.
  2. Спят в метро, особенно по утрам. Иногда немолодой рабочий склонит голову к плечу школьницы, а она и внимания не обратит.
  3. Действительно очень вежливы и всё время кланяются.
  4. Насколько можно судить, начинают рабочий день с инструктажа. Начальники ставят задачи на день подчинённым, те внимательно слушают, то и дело говоря «Хай⁠1!» и кланяясь.
  5. Ходят, будучи школьниками, в форме. Мальчишки – в отутюженных брюках и белых рубашках, девочки – в плиссированных юбках чуть ниже колен, гольфах и белых же блузках с морским отложным воротничком разных фасонов. Словно из аниме сбежали.
  6. Умеют работать с бумагой лучше китайцев. Особенно с упаковкой. Уличный торговец завернёт вашу покупку так, что разворачивать её потом будет не менее приятно, чем гаджет от компании Apple.
  7. Работяги.
  8. Совершенно не умеют готовить кофе.
  9. Активно используют метро и железную дорогу. Иногда кажется, что это – единственные средства общественного транспорта в городе.
  10. Не всегда могут прочесть написанное другим японцем, и считают это нормальным.
  11. Знают своё место в иерархии. Нет, не так. Знают свои места в иерархиях.
  12. Мне кажется, нелюбопытны.
  13. Тщательны в деталях. Очень тщательны.
  14. Поголовно стройны и, за редчайшим исключением, не испытывают проблем с весом.
  15. Часто одеваются, как показывает Такеши Китано в своих футуристических фильмах. Короткие брюки в обтяжку, длинный до пят черный плащ и фиолетовые с чёрным волосы до плеч у какого-нибудь молодого человека в метро не вызывает никакого удивления.
  16. В основном, красивы.
  17. Многие даже во взрослом возрасте ходят с брекетами, выправляют кривоватые, если ничего не делать, зубы.
  18. Очень отзывчивы. Спросите любого японца в метро, как проехать до места, и он всё подробно объяснит, сядет с вами в один вагон (если ему по пути, конечно), проследит, чтобы вы не проехали остановку и вежливо раскланяется напоследок.
  19. Поддерживают фантастическую чистоту улиц и помещений.
  20. Ходят по дому только босиком. Часто дом начинается в этом смысле с парадной.
  21. Значительно ниже европейцев.
  22. Многочисленны.
  23. Ходят в храмы. Многие носят амулеты и обереги – на чемоданах, сумках, портфелях, школьных рюкзачках.

 


1 «Да» в значении «Понял»

Между делом

Давно хотел записать: одна из лучших форм взаимоотношений между чужими людьми это дружелюбное безразличие.

Деревня Калибобо

За пару последних дней мне несколько раз предлагали приобрести череп крокодила ненавязчивые смуглые люди с охряными от жевания бетеля зубами. Не хотите, говорят, вот этот, хороший? И улыбаются кровавым ртом. Выражение лица — дружелюбное, в руках — череп крокодила. В такие моменты сердце издаёт смешной звук, отдающийся эхом где-то под селезёнкой. Я отказываюсь, но не вижу в тёмных глазах моего торговца никакого разочарования. Лишь искреннее любопытство, которое даже самый строгий критик не назвал бы гастрономическим.

Вынужденная деревенская жизнь в Папуа-Новой Гвинее не очень разнообразна, хотя дайвинг здесь интересный. Купил в сельпо фонарик на пальчиковых батарейках, чем произвёл небольшой фурор. Познакомился с парой-тройкой местных пройдох. Улучшил свой пиджин инглиш в несколько раз (теперь я знаю слов десять). Скоро — в индонезийскую часть острова, а потом — вглубь его, к диким племенам караваев. А пока — вот вам фотография для иллюстрации того самоочевидного факта, что тактильный контакт — весьма эффективный метод спонтанного межрассового взаимодействия.

Delfi сегодня порадовал

Ex Libris 2017

L1002592.jpg

Традиционно, глядя в тетрадку, озаглавленную Ex Libris, составляю список прочитанного в 2017 отчётном году.

«Фрегат Паллада», И. А. Гончаров. Перечитано в третий, кажется, раз. Вот как нужно писать путевые заметки. Из актуального: интересно проводить параллели между высокомерием русского дворянина, представителя высокой европейской культуры по отношению к культурам «низким» (вот, например, к японской) и современным отношением европейцев к эмигрантам с востока.

«О литературе», У. Эко. Естественное продолжение «Шести прогулок в литературных лесах». Блестяще. Для всех любителей литературной критики и теории текста. К этой книге я еще вернусь.

«Братья Карамазовы», Фёдора свет Михайловича, естественно. Третья попытка насладиться об эту книжку. Снова неудачная. Я считаю Достоевского слабым писателем, точнее, переоценённым, если угодно. В этом смысле я согласен с Набоковым, хотя его аргументация кажется мне предвзятой.

«Дикая история дикого барина» Джона Шемякина. Отдал должное моде, но так и не нашёл ничего, достойного записи в тетрадку с цитатами. В плюс автору можно засчитать наличие собственного, вполне узнаваемого, стиля, а в минус – то, что стиль этот дурен, высокомерен (челядь любит!) и намазан слишком толстым слоем на тонкие ломтики разных по качеству историй.

«Структура и смысл» И. Н. Сухих. Это академический учебник по теории литературы, адаптированный для шлюпочных матросов. Книжка хорошая, но к прочтению без специального интереса не рекомендуемая.

«Лучшая фантастика XXI века», Москва, Аст, 2017. Говно.

«Антропогенез», С.В.Дробышевский. Перечень достижений современной науки в познании происхождения человека. Если интересуетесь корнями человечества – посмотрите лучше лекции Дробышевского на Постнауке. Он – главный популяризатор этой темы на русском языке сейчас.

«Европа и ислам», Франко Кардини. История ислама в его неотрывной связи с историей христианской Европы. Очень глубоко, достаточно познавательно и местами весьма увлекательно. Чудесная монография.

«Мужчины без женщин», Харуки Мураками. Сборник рассказов мэтра, очень хороший, хотя мне показалось, что местами хромает перевод. Мураками-сан – мастер короткого рассказа с длинной историей. Эта книжка – еще одно тому подтверждение.

«Седьмица Трёхглазого» Бориса Акунина оказалась, ожидаемо, пресной кашей в пластмассовой тарелке. Увлечение политикой привело-таки чудесного некогда беллетриста к ларьку, в котором щедро разливают по кружкам разочарование, и где можно вещать о судьбах страны своим непритязательным молодым сторонникам. Слабая книжка.

«Рассказы» Антона Павловича Чехова. Снова. О боже, какое же это удовольствие!

«Todo está bien», Мануэль Бартуаль. Я записал это произведение в список прочитанных книг, поскольку считаю литературой, хотя и чересчур современной по форме. Это – последовательность постов в Твиттере, сложившихся в рассказ от первого лица с элементами мистики. Вся Испания следила в реальном режиме времени за отпуском Мануэля, в котором с ним происходила удивительная хрень. Очень хорошо.

«IPhuck 10»,  Виктора Пелевина, конечно. Несомненный, глубоко уважаемый мною писательский талант так и не смог компенсировать недостатки текста. Я дочитал-таки до конца, хотя изрядно устал выковыривать жемчужинки из гор навоза. Так себе, товарищи айтишники, так себе.

«La tabla de Flandes», Артуро Перес Реверте. Исключительный словарный запас позволяет автору скрывать за витьеватостью изложения небрежность техники (которую он отточит в будущем до почти идеального состояния). Это, кажется, одна из его первых книг, и мы отнесёмся к этому с пониманием. Достоинств у книги больше, чем недостатков. Интересная псевдо-детективная история. Говорят, в русском переводе (под названием «Фламандская доска») хороша.

А что прочли в 2017 году вы?

 

Дельные вещи

 

Какие у вас дома есть дельные вещи? Нет, я серьёзно. Вот вы видите картину: свет настольной лампы в глаза, зелёное сукно и внимательный следователь в очках в тонкой латунной оправе. Что-то там записывает в блокнот. Ещё раз:

– Какие у вас дома есть дельные вещи?

Вы в замешательстве. У нормального человека много дельных вещей. Например, по списку: набор сковород с тефлоновым покрытием; холодильник, специально сконструированный для хранения баночного пива; портрет девушки в рамке; фамильное серебро; вешалка для шляп в форме пикирующего бомбардировщика. Но это всё не то, тут речь о другом.

Вы начинаете издалека:

— Понимаете, дельные вещи — они не дома. То есть дома их тоже можно хранить, но это, в общем случае, бесполезно. Как бы вам объяснить…

— Не морочьте мне голову. Это же ваше объявление? Вот тут вы пишете: продаю дельные вещи. Что это за эвфемизм, а? Наркотики имеются в виду или оружие? Отвечайте!

Вы вздыхаете и начинаете объяснять.

Дельные они не от слова «дело», а от голландского deel, что значит «часть». Латышское daļa из той же серии. Это — всевозможные полезные приспособления, расположенные на палубе яхты. Разнообразные лебёдки, брашпили, утки, держатели и стопорные механизмы. Конечно, пианино.

Следователь отрывается от записей. Смотрит на вас водянистыми глазами из-за стёкол своих антикварных очков. У бабушки он их, что ли, отнял? И как эти глаза могут быть такими светлыми при этом освещении?

— Пианино, говорите? Ну-ну. И что это за пианино такое?

— Это такой стопорный механизм, обычно располагается в кокпите. Через него бегучий такелаж проходит. Ну, то есть, не весь бегучий такелаж, а самая важная его часть… То есть не то, чтобы важная. Есть поважнее, может. Ну как вам объяснить…

Вы чувствуете, что запутались, вам не верят и вот прямо сейчас упекут по какой-то причине в лагеря. Лет на десять, как минимум. Без права переписки. А следователь уже встал и раздражённо ходит по комнате.

— Пианино, говорите. Аккордеон. Укулеле. Ну что за ерунда? Вы сами-то себя слышите? Лучше бы сдали подельников и пошли домой, выспались. А то когда вы тут еще выспитесь? Да и не положено это.

Внезапно он подходит и кладёт вам руку на плечо, начинает трясти. Вот они, пытки, думаете вы с ужасом. Сейчас начнёт бить по почкам, или куда там они бьют, чтобы не оставалось синяков. Вы закрываете глаза. Ничего ему больше не скажу, упырю этому, думаете вы. А он всё трясёт, сильнее, безжалостнее, монотоннее, и приговаривает сквозь зубы:

— Вставай, лежебока, давай, вставай уже, через десять минут твоя вахта!

Вы открываете глаза, вглядываетесь в склонившееся над вами лицо, едва различимое в красном свете тусклой ночной лампы. Начинаете медленно вспоминать. Темно – значит, сейчас ночь. Яхта, судя по крену и плеску воды, идёт в галфвинд под всеми парусами. Волны почти нет. Предыдущая вахта поставила чайник — вон синенький огонёк на камбузе. Всё хорошо. Значит, всё хорошо.

Вы вылезаете из постели, одеваетесь, умываетесь и поднимаетесь на палубу, в охладелую темноту. Берёте протянутую вам горячую кружку, обнимаете её ладонями, аккуратно делаете маленький глоток. Видно еле-еле, одни смутные очертания, и только теплится рубином огонёк подсветки компаса. Рулевой за штурвалом молчит, ждёт, пока вы присмотритесь, принюхаетесь к обстановке. Небесный купол, чуть бледный на северо-западе, усыпан звёздами. Вам со сна немного зябко.

— Ну, что тут у нас?

— Двести десять, час назад отдали риф на гроте. Ветер четыре балла, ровный. Прошли зону разделения движения, разошлись с нефтеналивной посудиной и двумя балкерами — там в журнале написано. Шкипер просил разбудить к шести или в любом другом случае.

— Ясно, к шести. Всё, давай, отдыхай. Вахту принял.

— Небо сегодня красивое.

— Да уж.

Подвахтенный исчезает в люке, а вы остаётесь один на один с небом, ровно в центре бесконечности.

Зима близко

Днесь

Там, вне пределов кадра, стоит – честное слово! – бокал вина. Вернее, так: бокал посредственного вина. Это третий бокал. И там, вне пределов кадра, есть некий текст, есть ещё план, и присутствует несгибаемое намерение, но тут, в заметке, всего этого нет. Я немного устал, и в голове пусто. Завтра с самого утра начну эту пустоту заполнять. А пока немного повожу ручкой по бумаге. Это – если вы не в курсе – хороший способ получить один из видов физиологического удовольствия, до которых я, известно, довольно падок.

Банник

Банник – это первый морской термин, который приходит в голову шкиперу парусного судна под латвийским флагом, когда он пробирается (при этом очень спешит!) по российским территориальным водам через зону 117. Расскажу вам подробнее.

Есть такая зона, участок в море, аккурат между Клайпедой и Гданьском. Если вы усердно учили географию в школе, то знаете, что там расположен славный российский город Кёнигсберг, ныне – Калининград. Через его территориальные воды разрешается идти судам, с одним небольшим исключением: то и дело русские устраивают военные учения, и тогда зона 117 закрывается для навигации. И ходят в этой зоне вместо яхт и торговых судов красивые военные корабли, понарошку угрожая друг другу современным ракетным вооружением. Среди яхтсменов ходят разные байки, в мрачных подробностях описывающие, что конкретно с вами сделают злыдни-русские, если поймают в закрытой зоне во время учебных манёвров, от «заставят обходить зону» (это лишние сутки для парусной яхты) до «покажут большую торпеду, а уж потом заставят обходить зону» (это, говорят, занимает до полутора суток). Есть даже страдальцы, рассказывающие о двух счастливых днях, проведённых в специальном застенке для лопухов, которые не следят за датами проведения учений. Если верить этим страдальцам, их лодочку взял на буксир отважный российский военный и утянул к себе в гнездо для детального изучения.

А как тут уследишь за датами учений, пишут страдальцы в бложиках, если русские  о них сообщают только в системе Navtex, а не у всех славных представителей яхтенного флота Нато эта система есть в наличии? Так что большинство народа старается в таинственную зону 117 совсем не соваться, обходят её стороной в любом случае, добавляя лишние 45 миль к переходу. Кривой дорогой ближе.

На «Мете» Navtex установлен, мы информацией владели. Из этой информации следовало, что мы таки да, проскакиваем, но еле-еле. Вот только что неделю были учения, потом на пару дней закончились – и снова впереди неделя весёлых учений. В хвостик этих двух свободных дней мы как раз попадали. В самый кончик хвостика. Нужно было спешить.

И вот – включите воображение – мы находимся в море, на яхте, уже почти на выходе из зоны 117. Только что проводили солнышко за горизонт. Открыты предписанные огни, всё подготовлено к ночным вахтам, до начала учений два часа. До границы зоны полтора часа. Пока Ира разглядывает сумерки в бинокль, пытаясь угадать в сером тумане силуэты военных судов, я расскажу вам о нашем сегодняшнем термине.

Банник м. морс. щётка цилиндрической формы на длинной ручке для чистки и смазки канала ствола артиллерийского орудия.

Вернёмся на «Мету». Время шло. Гражданские сумерки сменились полной темнотой, до границы зоны оставалось полчаса, мы уже почти проскакивали, и тут на экране AIS появилась новая отметка. Все знают, что военные суда не обязаны использовать AIS, могут выключать свои транспондеры, когда пожелают. Отметка приближалась с левого борта. Я посмотрел в бинокль. В темноте отчётливо были видны ходовые огни. Если верить пеленгам, судно шло пересекающим курсом, довольно близко. Банник, подумал я. Откуда я помню это слово? Из книжек про пиратов, конечно.

Я выбрал на экране отметку и нажал «посмотреть детальную информацию». В графе «название судна» стояло: «ZA RODINU». И то верно, как ещё может называться российский военный корабль, идущий на перехват отважной латвийской парусной яхты, пробирающейся, как кур в лисятнике, через его территориальные воды?

Сложно описать хоть сколько-нибудь правдоподобно тот искристый букет чувств, что я испытал между прочтением названия и осознанием, что это, собственно, было за судно. Оказался, конечно, рыбак. Тоже очень спешил покинуть район стрельб. Он бы ещё «Банзай!!» назвался, гадёныш.

Но вот объясните мне одну вещь. Каким образом наша яхта вдруг ускорилась в тот момент на целых полтора узла, при условии, что и сила ветра, и его направление оставались неизменными?